Алексей Чичерин (1889–1960) — поэт-конструктивист и один из самых неординарных литераторов. Его творческий путь — с одной стороны, похож на многие и многие (начинал как провинциальный умеренный футурист, а закончил как мемуарист), а с другой стороны, уникален (запомнился как безумный экспериментатор и самый настоящий лингвистический enfant terrible). Говорить о нём — необходимо, это ещё одна деталь грандиозной мозаики, даже так — грандиозных мозаик и Серебряного века, и русского авангарда, и советской эпохи в целом.
Поэт Чичерин начинается с крохотного сборника «Шлёпнувшиеся аэропланы» (1914). Актуальное (Первая Мировая война) и громкое (резонирующее определение «шлёпнувшиеся») название. Тексты — в старой орфографии, но с ориентацией в будущее — простоваты, но крикливы. Как нетрудно заметить поэтика строится не то чтобы на противоположных явлениях, но работает с тенденциями — ещё актуальной игрой в классики и живым, раздражающим футуризмом.
Солнце затучилось. Жардень. В неубранномъ полѣ
Люди измучились: въ славимой городомъ волѣ.
Ну-ка, природыславитель! горжанинъ богатомошонный!
Выйди въ страду на денечекъ, на корень казны некошенной!
Выйди-всмотрись, какъ на славимой люди устали!
………………………………………………………………….
Ты зарѣшетишься мощью законовъ и стали.
Чичерин-конструктивист в принципе угадывается с этой же брошюрки. Надо только знать, что такое конструктивизм? В своей декларации Чичерин и Сельвинский писали: «Подготовка и разрешение в фокусе без стороннего (неумышленного) заданию элемента достигается посредством ЛОКАЛИЗОВАННОГО ПРИЁМА. ЛОКАЛИЗОВАННЫМ ПРИЁМОМ мы называем центростремительную организацию материала. Организованный ТАКИМ образом материал мы называем КОНСТРУКЦИЕЙ, организатора — КОНСТРУКТИВИСТОМ, а принцип организации — КОНСТРУКТИВИЗМОМ».
Локализованный приём Чичерина — транскрибирование московского просторечия. Поначалу, когда читаешь эти тексты, всё выглядит странно, потом, когда вчитываешься, смешно, а закрыв книгу, тут же забываешь о содержании.
Возьмём в качестве примера стихотворение «Жалоба» (1924):
Когда я был в ма!ме
так один стуцялса-стуцаялся
дак как тю!!кнет в тэ!мю… —
воспользовался
безвыходным полозэнием моим
сукин сын.
Не вытерпел я
и полез
прездевре́менно…
На серёдке пути,
когда ухватил узэ
мать мою за́ногу,
она и крицит:
— В прию!т эго, подлеца;
оторвал меня —
(её
ма!му) —
от обсцэственного состояния,
в прию!т
(меня, подлеца).
Узнал я тут от мама́синьки —
Вот как циловков куют…
И понесли меня,
ма́синького…
и не умытого дазе есцё,
у приют.
Восклицательные знаки поэт использует в качестве ударения (что не мешало ему ставить ударения и привычным образом). И это ещё не самое заумное лингво‑графическое оформление. В иных вещах встречаются и градация ударений, и центральное ударение всего текста, и долгота и отрывистость звука, и т. п.
Такая поэзия рассчитана не на чтение, а на произношение. Беда только в том, что лингвистические кундштюки тех же кубофутуристов (Кручёных, Каменский) являются важной составляющей текстов, а их обыгрывание на сцене больше напоминает перформансы; в то время как упражнения Чичерина остаются упражнениями и яркими, но пустоватыми чёрточками эпохи.
Чичерин-мемуарист задаётся очень важным вопросом: как работать с фактами? Он приводит в качестве примера воспоминание Льва Кассиля о выступлении Владимира Маяковского. Из зала поэта спросили, как тот относится к Анне Ахматовой, на что он ответил «Обо-жжай-йю!», назвал поэтессу Ахматкиной и на мотив «Ухаря-купца», коверкая изначальный текст, запел: «Здравствуй же ты, неизбывная боль. Умер вчера сероглазый король».
Чичерин тоже был на этом концерте и подтверждает, что всё так и было. Но если для Кассиля произошедшее остаётся фактом биографии Маяковского, то для конструктивиста, привыкшего разбирать всё подетально, остаётся много вопросов: каково действительное отношение футуриста к Ахматовой? можно ли говорить о сценическом кривлянии? и т. д. Факт, как мы видим, обрастает нюансами, без которых не обойтись.
Не обходятся воспоминания Чичерина без заноз времени: как и многим другим мемуаристам, желающим опубликоваться, ему пришлось вставлять небольшие эпизоды почитания Ленина и размежевания Маяковского с его окружением и проявлять сдержанное отношение к футуризму. Но это ничуть не мешает. Даже веселит эта настойчивая ненавязчивость.
Вот, например, идёт рассуждение о простоте Маяковского — как легко он общался с людьми, как ругал бюрократов и зазнавшихся коллег, как торжественно нёс себя, как раскланивался со знакомыми при встрече на улице. А далее следует такой пассаж Чичерина: «Только один раз я видел Владимира Владимировича каким-то сутулым; тогда — в первый и единственный раз за всю жизнь он прошёл мимо и не ответил на мой поклон. Это было в один из тех дней, когда с В. И. Лениным случилось несчастье».
Исследователи, собрав воедино корпус самых разных текстов Чичерина и сопроводив его комментариями, иллюстрациями (в книгах Европейского университета привычно богатая вклейка фотографий поэта, обложек поэтических сборников, афиш и т. д.) и научными статьями (среди авторов — Сергей Бирюков, Александр Гончаренко, Олег Мороз и Андрей Россомахин), подарили нам возможность познакомиться с ещё одним радикальным творцом бурных пореволюционных лет, даже так: Творцом, Конструктором и Изобретателем.
1 понравилось
