Цитаты из книги Девушка в группе

Я не закончила ее читать – у кого есть время или энергия читать, когда ты мать – но помню, как в книге описывалась мысль, что на каждую женщину происходит давление быть идеальной и всем угождать, а затем они проецируют это на своих дочерей. Ничто не бывает идеальным. Ни одной женщине не убежать от того, что ей предназначено делать. Никому не удается идеально вживаться во все роли-в роль матери, подруги, любовницы, конкурентоспособного работника. “Little Trouble Girl” – песня о желании быть самой собой, иметь возможность проявлять те части тебя, которые хоть и не вяжутся с образом “хорошей девочки”, но они настоящие.

Несмотря на обстоятельства, в которых записывался Murray Street, это по-прежнему один из моих любимых альбомов, который содержит девятиминутную композицию «Sympathy for the Strawberry». Припоминаю, как трудно было придумать идею для вокала с таким огромным количеством абстрактной музыки. Хотя, наверно, для такого непоющего вокалиста, как я, эта задача была проще, нежели для традиционного певца. Но я склонялась к тому, что могла вытянуть, и всё больше делала упор на эмоциональность. Джим со своим более естественным подходом к сведению вокала не пытался заставить меня звучать, как певица.

Как многие новоиспеченные мамы, я поняла, что совсем не имеет значения, решили ли вы делить обязанности, или думает ли мужчина о совместном воспитании ребенка, такого все равно не будет. В большинстве своем воспитание ребенка падает на плечи матери. Такие вещи как стирка проще сделать самой, чем в деталях объяснять кому-то, как это делается. Другие вещи были биологическими. Будучи ребенком, когда бы Коко не начинала плакать, я тотчас же это чувствовала физически, так как из груди начинало течь. Тёрстон, или любой другой мужчина, никогда не ощутит такой же острой необходимости остановить плач своего ребенка не только ради его спокойствия

When you listen to old R&B records, the women on them sang in a really fierce, kick-ass way. In general, though, women aren’t really allowed to be kick-ass. It’s like the famous distinction between art and craft: Art, and wildness, and pushing against the edges, is a male thing. Craft, and control, and polish, is for women. Culturally we don’t allow women to be as free as they would like, because that is frightening. We either shun those women or deem them crazy. Female singers who push too much, and too hard, don’t tend to last very long. They’re jags, bolts, comets: Janis Joplin, Billie Holiday. But being that woman who pushes the boundaries means you also bring in less desirable aspects of yourself. At the end of the day, women are expected to hold up the world, not annihilate it.

Karen was so thin from starving herself that her clothes hung on her bones like flowing biblical robes. She couldn’t make peace with her own body’s curves. She would never get the love she craved from her mother, who favored her brother, or from her brother himself. Their approval meant everything. How was she not the quintessential woman in our culture, compulsively pleasing others in order to achieve some degree of perfection and power that’s forever just around the corner, out of reach? It was easier for her to disappear, to free herself finally from that body, to find a perfection in dying.

Guys playing music. I loved music. I wanted to push up close to whatever it was men felt when they were together onstage—to try to ink in that invisible thing. It wasn’t sexual, but it wasn’t unsexual either. Distance mattered in male friendships. One on one, men often had little to say to one another. They found some closeness by focusing on a third thing that wasn’t them: music, video games, golf, women. Male friendships were triangular in shape, and that allowed two men some version of intimacy. In retrospect, that’s why I joined a band, so I could be inside that male dynamic, not staring in through a closed window but looking out.

John Knight taught me that anything—a car, a house, a lawn—could be seen and talked about in aesthetic terms. He introduced me to conceptual art, showed me how all art derives from an idea. Every week, his class met at a different place, typically one of his students’ houses or apartments. We would discuss in detail whatever came up or whatever happened to be around—what kind of font a typewriter used, for example. Was it Helvetica, or Futura, or a less predictable, flouncier typeface? This may sound trivial, but it taught us that detail mattered—in John’s own work, as in most conceptual art, detail practically becomes the work—but big things mattered too.