Защита Лужина

Все было тихо, выжидательно тихо, казалось, что тишина не выдержит и вот-вот рассмеется.

...было бы быть, - только на коре русского языка могло вырасти это грибное губье сослагательного

Как мне страшно. Как мне тошно. Но меня у меня не отнимет никто.

- Почему от вас так пахнет? - спросил Цинциннат со вздохом.
Толстенькое лицо м-сье Пьера исказилось принужденной улыбкой.

• Это у нас в семье, - пояснил он с достоинством, -ноги немножко потеют. Пробовал квасцами, но ничего не берет. Должен сказать, что, хотя страдаю этим с детства и хотя ко всякому страданию принято относиться с уважением, еще никто никогда так бестактно...
• Я дышать не могу, - сказал Цинциннат.

Во-первых: эпиграф, но не к этой главe, а так, вообще: литература — это любовь к людям. Теперь продолжим.

Понятие «большевики» принимало в ее крашеных устах оттeнок привычной и ходульной ненависти, — нeт, пожалуй «ненависть» слишком страстно сказано, — это было что-то домашнее, элементарное, бабье, — большевиков она не любила, как не любишь дождя (особенно по воскресениям), или клопов (особенно в новой квартирe), — большевизм был для нее чeм-то природным и неприятным, как простуда.

В осеннем воздухе была уже холодная, предвечерняя ясность...

Всякое будущее неизвестно, - но иногда оно приобретает особую туманность, словно на подмогу естественной скрытности судьбы приходит какая-то другая сила, распространяющая этот упругий туман, от которого отскакивает мысль.

Красота уходит, красоте не успеваешь объяснить, как ее любишь, красоту нельзя удержать, и в этом - единственная печаль мира. Но какая печаль!

Он втайне сознавал, что коммерсант он случайный, ненастоящий, и что, в сущности говоря, он в торговых делах ищет то же самое – то летучее, обольстительное, разноцветное нечто, что мог бы он найти во всякой отрасли жизни.