Цитаты из книги Король в жёлтом

Люди, которые никогда не забывают о своем долге, находят угрюмое удовольствие в том, чтобы сделать несчастными всех вокруг и себя самих.

Ведь самое любопытное двуногое на свете, если не считать глупую индюшку, – это девятнадцатилетний юноша. С двадцати лет и до самой смерти мужчина пытается это скрыть.

О, страшный грех написания этих слов — слов чистых, как хрусталь, ясных и мелодичных, как журчание ручейка, сверкающих и переливающихся, как отравленные бриллианты Медичи! О, проклятье той душе, что смогла так заворожить и парализовать этими строками человеческий разум — строками, одинаково понятными невеждам и мудрецам, более драгоценными, чем алмазы, более мягкими, чем музыка, и более страшными, чем сама смерть!

- Ты вспоминаешь прошлое, но, послушай, каждой из них я был верен...
- До тех пор, пока не появлялась следующая.

Не насмехайтесь над дуракам, их безумие тянется дольше нашего... Вот и вся разница.

- Это книга великих откровений, - сказал я.
- Откровений, которые доводят людей до исступления и разрушают их жизни. Меня не волнует ее так называемая художественная ценность. Я считаю ее написание преступлением и никогда не открою ни одной страницы.

Осторожность - царица добродетелей.

Падение с лошади, к счастью, не принесло мне вреда. Напротив, оно изменило мой характер к лучшему. Прежде лентяй и прожигатель жизни, я стал активным, энергичным, сдержанным и, помимо прочего – всего прочего, – амбициозным.

... тщеславие - второе имя мужчины.

Амбиции Цезаря и Наполеона меркнут пред тем, кто не знал покоя, пока не захватил умы людей, овладев даже их нерожденными мыслями

Но я сохранил спокойствие и спросил его, почему он думает, что «Король в Желтом» опасен.

– Ох, даже не знаю, – поспешно ответил Луис. – Просто помню шумиху вокруг книги, как ее осуждали духовенство и пресса. Автор, породивший эту мерзость, застрелился, разве не так?

– Как я понимаю, он все еще жив, – заметил я.

– Может, ты и прав, – пробормотал он. – Пулей дьявола не возьмешь

Впрочем, я всегда радовался, когда за этим настроением следовали, как мы говорили, «апрельские капризы». Она была изменчива, как апрель: утром – серьезная, величественная и нежная, в полдень – насмешливая и своенравная, а вечером от нее можно было ожидать чего угодно. Я предпочитал видеть ее такой, ибо небесная чистота ранила мое сердце

... душе очень трудно постичь следующую истину: ей нечего бояться. Она не понимает, что в мире нет ничего, способного ей навредить.

Джентльмены с Запада были вынуждены наконец признать, что колледж для дипломатов так же необходим, как и правовые кафедры для юристов, поэтому за границей нас больше не представляли невежественные патриоты.

Откуда взялся тот солнечный луч?

– Действительно как будто солнечный. Он всегда появляется, когда я погружаю в жидкость нечто живое. А вдруг, – продолжал он с улыбкой, – это искра жизни, стремящаяся к своему источнику?

Я всей душой хочу верить, что священник в нашей церкви - вполне порядочный человек, но когда он начинает рычать: "И сказал господь Моисею, что он повер-р-ргнет его, и что меч его сокр-р-рушит непокор-р-р-рных!.." - мне всякий раз кажется интересным: сколько же столетий ему придется провести в чистилище за такой грех.

А помнишь, грустили мы в те дни, Которые теперь считаем счастьем?

Не смейтесь над безумцем. Его сумасшествие длится дольше, чем наше… В этом вся разница.

О, какой грех писать такие слова — слова, ясные, как кристалл, прозрачные и мелодичные, как чистый родник, слова, которые сверкают и переливаются, как отравленные алмазы Медичи! Будь проклята душа, способная очаровать и оглушить человека такими словами — словами, что понятны глупцу и мудрецу, что дороже драгоценных камней, что баюкают лучше музыки, что ужаснее смерти!