Земля мертвих

Собески же, напротив, был искателем наслаждений, совершенно аморальным типом, чуждым всякого понятия добра и зла, соединяющим в своей дешевой позе художника бунт искусства и цинизм человека, привыкшего жить вне общества.
И все это с радостной вульгарностью.

У Собески была особенная манера говорить, подходящая его голосу. Какая-то полупарижская-полупровинциальная издевательская нарочитость, из которой годы тюрьмы стерли всю старательную артикуляцию. Он проглатывал целые слова и выплевывал их железные ошметки.

Его это не шокировало и не возмутило: он достаточно много путешествовал, чтобы знать, что стоит удалиться всего на какую-то сотню километров, чтобы обнаружить эту старую добрую человеческую нищету, цветущую «на теле мира», как говорил Ницше.

– У него нет домашнего телефона, нет мобильника – ничего.
Разумеется, поза художника или же прием, чтобы не рисковать, что его выследят, – тактика террориста.

– Гад остается гадом.

Корсо понять не мог, с чего бы, проведя в тюрьме почти два десятка лет и занявшись живописью, Соб-Елдоб вдруг перестал быть хищником.

Художник словно бы свернул шею самой живописи, чтобы заставить ее погрузиться в самую низменную реальность.

... единственная возможность прижать торговца порнографией – это привлечение им к съемкам малолетних детей и использование животных в актах зоофилии.

Он ничего не избежал за годы службы в бригаде по борьбе с сутенерством, прежде называвшейся полицией нравов.

Понятие легальности в области порнографии растяжимо – актеры всегда дают письменное согласие, что начисто исключает всякую возможность уголовного преследования.