Glorious Misadventures: Nikolai Rezanov and the Dream of a Russian America

Занятно, что из всех участников кругосветного плавания, пожалуй, самым известным при жизни стал Федор Толстой. Несмотря на то что он много пил, любил прихвастнуть, вызывал людей на дуэли, был заядлым картежником и вдобавок ко всему женился на цыганке (а может, именно благодаря тому), он был очень известным светским человеком 14 . В обществе у него было прозвище Американец, хотя он доплыл только до Гавайев, которые тогда еще не были американскими. До конца своей жизни Федор Толстой любил во время званых обедов удивлять гостей сногсшибательными историями о своих приключениях в Южных морях 15 . Судьба Толстого вдохновляла поэтов и писателей, когда требовалось создать образ антигероев. Например, Александр Пушкин держал в уме Толстого, когда описывал секунданта Ленского:

Зарецкий, некогда буян,

Картежной шайки атаман,

Глава повес, трибун трактирный…

Именно Зарецкий подталкивает Ленского к дуэли, а чем она закончилась, вы и так знаете.

Резанов поклонился сановнику на европейский манер, сел напротив него в кресле и попытался начать разговор по-японски (недаром же он во время путешествия так упорно учил слова и выражения), однако его тут же вежливо прервал один из переводчиков и сообщил, что к баньёси разрешено обращаться только через официальных толмачей17. Слово oppertolk на голландском означает «главный переводчик», и этим человеком оказался Мотоки Шодзаемон. Именно Мотоки Шодзаемон выполнял в течение последующих трех месяцев функции переводчика для членов посольства и являлся человеком, через которого происходили любые контакты с японскими властями. Сам Резанов не говорил по-голландски, следовательно, ему тоже требовался переводчик, функции которого взял на себя Лангсдорф, немного говоривший на нижненемецком наречии. Обращаясь к Резанову, Шодзаемон вставал на колени, но когда обращался к баньёси, то падал ниц и говорил в пол.

После Тенерифе противоречия между Резановым и Крузенштерном обострились с новой силой, и настроение в кают-компании стало взрывоопасным. Доктор Еспенберг считал, что кофе слишком слабый, а чай – слишком крепкий, и раздражал всех присутствующих тем, что брился за завтраком и появлялся на палубе в халате. Ветер исчез, и «Надежда» дрейфовала. Стояла жара. От жары и влажности сидеть в каютах стало невыносимо, как и находиться на палубе, и все предпочитали проводить день в кают-компании. Резанов вслух учил японские глаголы, Фридерици рисовал карту испанских островов, Бринкин вслух читал книги на латыни, доктор Еспенберг обучал молодых братьев Коцебу арифметике, Беллинсгаузен делал зарисовки кораблей, Ромберг играл на скрипке, а Курляндцев «тупо смотрел на происходящее, облокотившись на стену» . А Левенштерн сидел в своей душной каюте и писал: «Только на корабле люди могут начать так сильно враждовать друг с другом. Малейшее неудовольствие принимает чудовищные размеры, когда люди теряют доверие друг к другу, ссора может произойти в любой момент»

Третьего августа корабли прибыли в Копенгаген. Несмотря на первые потери – матрос Усов упал за борт и «стал несчастной жертвой кровожадного Нептуна» 7 , как выразился иеромонах Гидеон, в устах которого упоминание языческого бога звучит странновато, – все на борту пребывали в бодром расположении духа. Резанов снял самый большой номер в одной из лучших гостиниц города и, видимо, решил развеяться. «Ради любопытства Р. посетил все танцзалы и бордели города, – строчит в дневнике целомудренный Левенштерн после насыщенного событиями дня. – Я не мог отклонить его приглашение вместе пообедать… Р. в «Летних садах» настолько забылся, что с орденом [Св. Анны] на груди помчался за уличными девками, а потом стал залезать на крыши домов. Мы шли за ним, словно нас тянули за волосы…» Тянули или не тянули, но Левенштерн отобедал с Резановым и на следующий день.

A dinner was arranged on board for the royal family – of whom Cabri was a member, having married one of the chief’s daughters. Muhaw, the king’s brother, made an impression at table by casually punching a hole in the top of a coconut with his knuckle, drinking the water, then crushing the rest of the nut between his knees. One of the king’s retainers, fastidiously measured by Tilesius as being six feet eight inches tall with ten and a half inches from his navel ‘to the parting of the legs’, further impressed the ship’s company by climbing to the top of the mainmast and diving into the sea cannonball-style, his knees tucked under his chin.