В скорлупе

– Но они правы. Я как раз знаю. Каждую минуту в мире умирают сто пять человек. Почти два в секунду. Это, чтобы ты себе представляла.

Це завжди зараз, завжди тут, ніколи там і тоді

Подростки звонят с такими проблемами, что поставили бы в тупик Платона и Канта.

В его банальности есть поэзия, род нигилизма, придающего краски обыденному.

Но она снова храбро лезет в холодильник и на верхней плексигласовой полке в двери находит двадцатисантиметровый клин исторического пармезана, древнего, как сатана, твердого, как адамант.

Джон Кейрнкросс выселен из родового дома, дедом купленного, выселен под философским предлогом «личностного роста» — сочетание слов такое же парадоксальное, как «музыка для всех».

Как ни близок ты к другому человеку, внутрь к нему не влезешь.

Смерть противоположна всему в жизни, поэтому для неё предлагаются разные сочетания. Искусство и смерть. Природа и смерть. И пугающее: рождение и смерть. И радостно склоняемое: любовь и смерть.

После выпитого днём вариантов на вечер немного. Фактически два: сожалеть или выпить ещё и сожалеть.

Незамечаемое настоящее скатывается от нас на катушку - тихая чехарда непримечательных мыслей,привычное и незаметное чудо существования. Когда ей будет уже не двадцать восемь лет,когда не будет беременной и красивой или даже лишится свободы,она не вспомнит,как положила ложку,как ложка стукнула по столешнице,какое на ней было платье,ощущение от перепонки сандалий между пальцами,летнее тепло,уличный шум,обрывок птичьей песни за окном. Все уже сейчас исчезло.

However close you get to others, you can never get inside them, even when you're inside them.

Я иду, мир подхватит меня, расположится ко мне, потому что не может передо мной устоять.

Представь мне попытку, будущую жизнь, рай на земле, пусть даже ад, тринадцатый этаж. Все приму. Я верю в жизнь после рождения, хотя знаю, что отделить надежду от факта трудно.

Но с момента родов я свободен. Или ничего не стою.

Быть мертворожденным — идиллический термин, очищенный от трагического — есть в этом какой-то простой соблазн.

Но трудно обособиться от неё, когда я в ней так нуждаюсь. А при таком взбивании эмоций нужда превращается в любовь, как молоко — в масло.

Неужели реальность так легко и детально организуется заранее?

Мир тоже полон удивительного, из-за этого я так дурацки в него влюблен.

Теперь я живу внутри истории и весь в тревоге за её исход. Какая уж тут скука или блаженство?

Каждый из нас, со своей точки зрения, захвачен тем, что остаётся несказанным,