Обратный адрес

Провинциалов часто отличает та отчаянная жадность к культуре, которой, не зная её причины, я и сам болел, и в других встречал. Однажды мне в Нью-Йорк пришло письмо из Приамурского посёлка, который я не сумел найти в атласе. Начиналось оно так.

— Вы, конечно, не поверите, — писал автор, — но у нас ещё не все прочли Борхеса.

Если, начитавшись Гоголя, вы не бросаетесь к холодильнику, пора обращаться к врачу.

Чужая эрудиция, как пыль, садится на твои страницы, и, чтобы стереть её, нужны осмысленные усилия и воля к невежеству.

Мучения - условия наслаждения, наступающего тогда, когда судьба промахнется.

Если школа была моим адом, то каникулы - раем, а выходные - чистилищем.

В беседе он не церемонился: Бродского называл бухгалтером, Аксенова — засохшей манной кашей, русских — опухшими от водки блондинами. Остановившись, чтобы перевести дух, Эдик из вежливости завел разговор на Америку.

— Что ж мы все обо мне, да обо мне. Скажите, что у вас говорят о Лимонове?

- Запомни, - учила меня англичанка, - шотландцы молчат, ирландцы пьют, а про валлийцев ничего не известно - они всегда поют.

- Бумага всё стерпит, - говорили мне взрослые, но я до сих пор не верю, ибо написанное выворачивает наизнанку душу автора даже тогда, когда он делает всё, чтобы её скрыть. Нет, не "даже", а именно тогда, когда автор старается выглядеть на письме лучше, чем в жизни, он падает с пьедестала в лужу. Уж лучше сразу сдаваться бумаге таким, какой есть, - но для этого нужны либо отвага зрелости, либо равнодушие старости.

Они (поминки) дороги мне тем, что рано или поздно гости начинают смеяться, вспоминая усопшего. И это лучшее, что для него могут сделать оставшиеся. Смерть очищает жизнь от скуки, и в осадке остаётся весёлое.

Холостому плохо везде, женатому только дома.

Не в силах привыкнуть к изобилию, я до сих пор покупаю по книжке в день, хотя уже давно разуверился в том, что они прибавят ума и спасут от старости. В молодости, однако, я свято верил в первое и ничего не знал о второй. Книги, как радуга в Библии, казались знаком завета между мной и прочитавшим их народом. В конце концов, я решил считать их родиной и предложил Вайлю написать учебник по любви к ней.

Не происхождение, не национальность, не профессия, не политические взгляды, а книги определяли личность отечественных интеллигентов, делая их непохожими на всех и неотличимыми друг от друга. В гостях у сверстника я могу достать с полки любую книгу, потому что помню их все на цвет и ощупь.

Культура была неконвертируемой валютой провинции, и мои родители верили в нее, не задавая вопросов.

Под постоянным напором из года в год глобус сжимался, и карта дробилась. Из одной только Югославии вышло шесть стран, и во всех меня печатали, включая последнюю - Черногорию. Она появилась буквально на моих глазах, и я первым купил её почтовые марки. Свою маленькую, но гордую страну мне показывал (с вершины горы) такой же ерепенистый директор её главного музея. Чтобы занять эту должность, ему пришлось заполнить анкету. В болезненной графе "национальность" он поставил "не колышет".

- Старость, - говорю я лишённому амбиций брату, - перемена без воли и вины, как будто её единственная причина - монотонность, мешающая замечать ход времени.

• Вот и хорошо, - ответил он, - лучший час тот, что мы прожили, не заметив.

Жену стеснялись, любовницей гордились...

У нас дома не читать книги считалось позором, грехом, уродством...

На любом языке, - вывел я для себя, - стоит писать только непереводимое.