Губительница душ

Я должна терзать тебя до тех пор, пока ты не смиришься и не раскаешься в своих грехах. От тебя самого зависит, сколько продлиться пытка. С каким-то дьявольским наслаждением нанесла Генриетта первый удар! Затем наступила очередь Эммы. Подземелье наполнилось смрадом…Наконец страдалец испустил дикий, душу раздирающий вопль.

Апостол в назначенный час он спустился в подземелье и начал увещевать грешника. Тот долго слушал его, не удостаивая ответом, а потом, с гордостью подняв голову, сказал:
— Я попал в твои руки посредством измены и насилия, но никто на свете не принудит меня добровольно подчиниться кровавым уставам вашей варварской секты. Граф Солтык может быть великим грешником, но он никогда не был и не будет ни подлецом, ни трусом.
Апостол вышел.

В порыве необузданной ярости граф схватил сектантку за горло и, наверно, задушил бы ее, если бы Каров не напал на него сзади и не повалил на пол. Несчастный устремил на предательницу полный ненависти взор, а она смотрела на него совершенно равнодушно, без малейшего сострадания.
— Не сердись на меня, милый, — проговорила нежная супруга, заботливо отирая пот со лба мученика. — Я исполняю свой долг. Вытерпи эти временные муки, чтобы избежать мук вечных.

— Эмма — просто хищный, кровожадный зверь! О, как я ее любила и как я в ней ошиблась! — Генриетта закрыла лицо руками и горько заплакала. — Я верила ей, не подозревая ничего дурного. Я была ее служанкой, ее рабой, а она беспощадно топтала меня ногами, била, истязала, и я переносила все это с примерной покорностью до тех пор, пока не узнала, что она жрица ужасной секты губителей.
— Нет ли какого-нибудь средства спасти графа?
— Я считаю его безвозвратно погибшим…

В комнату вошел апостол.
— Вот жертва, которую я обещала предать тебе, — сказала сектантка, — возьми ее… Я свято исполнила свою миссию и жду твоих дальнейших распоряжений. Апостол приказал отвести графа в подвал, наложить на него цепи и запереть без пищи и воды до следующего утра.

— Да… Мы с тобой предавались греховным наслаждениям и должны искупить этот грех самыми ужасными страданиями и добровольной смертью.
— Не говори мне о смерти!
— Ты и не подозреваешь, что она уже стоит у тебя за спиною. Я жрица, а ты — жертва… После того как ты покаешься, смиришь и очистишь свое сердце, я принесу тебя в жертву Богу, как древний патриарх Авраам — своего сына Исаака.
— Ты убьешь меня?
— Да.
— Скажи, ради Бога, кто из нас двоих сошел с ума, я или ты?
— Ты в моей власти.

— За что же ты меня ненавидишь?
— Пойми, это любовь, а не ненависть; я желаю спасти твою душу от вечных мук.
— Но разве я не сумею защититься? Я пока на свободе и не позволю заколоть себя, как ягненка!
— Ты у меня в плену… Никто не явится к тебе на помощь.
— Змея! Не доводи меня до бешенства!

— Есть ли возможность накрыть и предать эту секту в руки правосудия, не погубив Малютиной? Ядевский задумался. Два противоположных чувства боролись в его сердце: жажда мести и сострадание к преступнице.
— Нет, — сказал он наконец, подавая руку патеру Глинскому, — я не смею более колебаться, раз речь идет о спасении человеческой жизни. Я предостерегал Эмму, советовал ей бежать за границу. Если она не последовала моему совету и осталась в России, — тем хуже для нее.

— Перестань, — сказала она, — надень на меня туфлю и веди себя благоразумно.
— Благоразумно? — повторил граф. — Ты уже давно лишила меня рассудка, но я тебе за это благодарен…Ты даешь мне взамен минуты неизмеримого блаженства… Будем же вполне наслаждаться счастьем, которое посылает нам судьба, не стараясь угадывать, что ожидает нас в будущем. Сектантка невольно содрогнулась, но смущение ее было кратковременным, и минуту спустя она снова целовала своего мужа в бурном порыве необузданной страсти.

Дни и ночи наслаждений пролетали с быстротой молнии. Эмма в объятиях мужа забывала обо всем на свете — и об угрожающей ей опасности, и о предстоящем исполнении своих кровавых обязанностей.

Эмма, улыбаясь, обвила его руками и прижала к своей груди. Градом посыпались жгучие, страстные поцелуи, в которых не было и тени женственности. Она впилась в свою жертву с кровожадной свирепостью тигрицы, так что граф вырвался из ее объятий и почти без чувств упал к ее ногам.
— Что с тобой? — спросила графиня.
— Ничего… Мне показалось, что ты когтями вырываешь сердце из груди моей…

На дворе завывал ветер, мокрый снег хлопьями лепился в окна. Графу послышался за стеной звук поцелуев — это Генриетта целовала ноги своей повелительницы, надевая на них меховые туфли, — целовала со всею страстностью древней языческой жрицы, приносящей жертву Венере.

На шелковых подушках, покрытых тигровой шкурой, улыбаясь, лежала Эмма, словно турецкая султанша. Распущенные волосы ее были перевиты жемчугом и украшены золотыми монетами, на руках блестели осыпанные драгоценными камнями браслеты, ноги ее были прикрыты чем-то вроде порфиры на горностаевом меху. Сердце графа замерло от волнения, когда он переступил порог этого храма; он упал на колени перед своим божеством и пролепетал:
— Какая ты красавица!

— Любишь ли ты меня? — спросила Эмма после минутного молчания. Мне так приятно слушать твои уверения в любви.
— Я никогда не любил; ты первая овладела моим гордым сердцем.
— Теперь я пойду и сниму это платье — оно стесняет меня. Потом я пришлю за тобой Генриетту, и мы вместе будем пить чай.

— Наслаждайтесь вашим блаженством, упивайтесь им; но знайте, что настанет час, когда вы будете принадлежать и мне. О, как я буду неумолима, когда вы упадете к моим ногам! Как я буду радоваться, глядя на ваши страдания!
— Неужели вы полагаете, что я изменю жене с вами?
— Нет.
— Так что же, наконец…
— Вы все узнаете со временем… Теперь я играю с вами как кошка с мышью, и это меня забавляет…Генриетта захохотала.

— За наше будущее! Красавица нахмурилась.
— Выпьем лучше за настоящее, — возразила она, — оно принадлежит нам… Бог знает, что ожидает нас впереди. Они чокнулись и залпом опорожнили бокалы.