Однажды, в детстве, я стал свидетелем настоящего чуда: взобравшись на высокий, тополь, к старому гнезду, чем-то похожем на терновый венец, но словно бы утеплённый, русский венец, я заглянул в него и… ахнул.
В гнезде не было птенцов, не было яичек, но из серого и замшелого, богом забытого вещества гнезда, рос одинокий и прекрасный аленький цветок.
Это было лучше, чем в сказке. Помню, что я тогда подумал с грустной улыбкой: а может быть этот цветок, всё это время ждал меня? Может быть я…. чудовище? Маленькое чудовище. И вот, мы нашли друг друга. Ни одному же мальчику не взбрело в голову взобраться, рискуя жизнью, на такую высоту, к богом забытому гнезду?
Может я лез к своей судьбе? В том смысле, что некоторые моменты жизни, как зёрнышко, заключают в себе всю нашу судьбу, в зачатке.
Так и тут… я словно бы увидел судьбу своей любви, её обречённость и заколдованность: словно русский Ромео в синих шортиках, с зелёнкой на ободранной коленке, я лез не на балкон на втором этаже, к девушке (легко и банально! у нас в России, каждый третий алкоголик так делает), а к простой травке, (будущее имя моей возлюбленной), лез не с цветком, но — к цветку, который рос почти на уровне 4 этажа.
Как попал туда этот цветок? Наверно птица занесла в гнездо зёрнышко и кроху земли, и этого хватило. Так и творится мир и любовь и… воскресение умершей любви: почти из пустоты, из ничего, и вот.. этот цветок, словно Будда, парит над землёй, поджав колени красоты, и этого чуда никто не видит, как и мы не видим чуда, любви, бога… в суете своей прогуливаясь мимо деревьев, морали, нормы, страхов, сомнений и эго, и ни у кого не взбредёт в голову, просто бросить дела, не пойти на работу, не пойти в музей, или в чудесный итальянский ресторан в роскошном вечернем платье, а, вместо этого — полезть на дерево! К заброшенному, (как наш любимый человек), гнезду.
- Любимый, ты куда полез! В костюме от Вивьен Шарде! Мы опаздываем в ресторан!
- Любимая… я хочу сделать тебе подарок. Я лезу за чудом!
- Господи, Саша.. ты когда успел напиться?
- Я восхитительно трезв, любимая! Смотри, что нашёл тут в гнезде! (и тут раздаётся жуткое мяуканье и треск веток. Да, не всегда в гнезде — есть дивный цветок).
Этот маленький рассказ, Платонов написал в 1945 г, когда пришёл с войны.. почти в пустоту, пришёл: любимый сын Тошка — умер; с женой — прохладные, тлеющие отношения.
Интересное дело. Когда Платонову и Дадзаю, цензура запрещала писать что-то сакральное, что рвалось из глубин их души, и тот и другой, в одно и тоже время, 1945, обращались.. к теме сказок. Но это были взрослые сказки, наполненные глубинным смыслом.
Это даже забавно, что данный рассказ Платонова проходят в третьем классе: по своему внутреннему, нравственному космосу, это притча, уровня древнеиндийских Вед.
А может в этом и заключён божественный талант? Почти Евангелие красоты, равно понятное и ребёнку и звезде и мудрецу и травинке.
Странно, что в школе не проходят Улыбку Джоконды: в ней ведь тоже, история всего человечества и любви и тайна далёкой звезды: по крайней мере, именно так мне в детстве рассказывал мой вечно-пьяный сосед Николай, вечно борющийся с женой, и — с гравитацией, как космонавт на чужой и холодной планете. Иногда, жена и гравитация объединялись и мутузили Николая.
Рассказ чем-то напоминает творческую медитацию. Такие медитации были и у Будды, и у Пушкина и у одинокого цветка на вершине горы.
Есть туристы, которые жадно взбираются на вершину, не понимая, что проходят мимо кроткого цветка в тени камня, и его красота — как раз и есть, духовная вершина, и возле неё надо остановиться, быть может — на часы и дни, ночи.
так бывает и в жизни, к сожалению, и в любви.
Вроде бы маленький рассказ на двух ладошках страничек, словно ребёнок принёс маме — какую-то божественную чепуху, которую он нашёл в траве, но какой бережный космос, тихо сверкает в этом рассказе! Всего на двух ладошках страниц!
Тематически, рассказ примыкает к другому маленькому притчевому шедевру Платонова — Никита, написанного в том же 1945.
И если в Никите, мы видим как бы Евангелие от Платонова: маленький мальчик остаётся один в деревенском доме и дворике, словно в Эдеме: мама ушла на работу в поле (Вифлеем — дом хлеба), а отец — пропал на войне (Христос), и маленький мальчик как бы затерян в космосе своего дворика, и умершую бабушку — он видит в старой покосившейся баньке, а дедушку умершего — на солнце (чистый неоплатонизм: души людей, по Платону, после смерти улетают к звёздам).
В рассказе — Цветок на земле, удивительно, «стайкою наискосок» смещён акцент нравственного космоса: с мира ребёнка, на трагический мир цветка. И всё же, и этот мир — мир ребёнка: ребёнок-цветок. Цветок-ребёнок. Одинокий, как Маленький принц.
На этот раз, Платонов дивно меняет вводные данные: мама всё так же уходит на работу, но уже не в поле, как в рассказе Никита: доить коров, в совхоз.
Т.е. всё та же тонкая евангельская тема, как бы нарождающегося материнства в «хлеву», и снова, рождается из смерти — Христос: пропавший на войне, отец мальчика: у мальчика — удивительно символичное имя: Афоня. Афанасий: бессмертный: смерти нет.
Но на этот раз, мальчик в доме не один — с дедушкой (который, был мёртв в рассказе Никита и пребывал в отпуске — на солнце).
У дедушки тоже символичное имя: Тит.
Какой-нибудь лопоухо-бородый литературовед, стал бы копаться в книжной пыли, узнавать значение имени — Тит, и быть может докопался бы… до историка древности — Тита Ливия, а может даже и до удивлённой соседки в неглиже (когда мама в детстве перебирала на выходных, шкаф, вытаскивая старые вещи, я искренне боялся, что она вытащит сонного барабашку или — за ногу, сопротивляющуюся и кричащую соседку нашу, баб Машу: уж очень «глубоко копала» мама. Впрочем, как и я, в своих рецензиях: смуглый ангел.. если я нечаянно вытащу за ногу… твою улыбку милую, сонную, или тебя — целиком: не удивляйся).
На самом деле, всё много тоньше и проще: Тит — это имя-палиндром. Платонову нужен был именно этот почти безличный мазок закругления вечности, полный круг: от смерти ко сну жизни и обратно. Почти орнаментальное обозначение трёх крестов на Голгофе.
Проще говоря, дедушка Тит — это образ Бога, и чуточку — Сфинкса, у которого одинокий мальчик выпытывает тайны вселенной.
Дедушка лежит на печи, и борется не то со смертью, не то — со сном. У него смежаются глаза, и мальчику на самом деле, невероятно жутко, что дедушка может вот-вот умереть и перейти в царство цветов и травы.
Другими словами, на метафизическом уровне, Бог-Отец, словно бы тоскует о своём пропавшем на войне — Сыне (Христе).
Сын — умер. Мы это знаем точно. Об этом кричит нравственный космос рассказа, кричит сама тишина и цветы — кричат.
И дедушка (бог), тоже словно бы хочет чуточку умереть и встретиться с Сыном.
Разумеется, о таком не расскажут в третьем классе — седым и удивлённым детям. Впрочем, об этом не узнают и большинство взрослых читателей рассказа: потому что Платонов по сути ещё не разгадан, словно письмена Майя (до Кнорозова, которому, кстати, разгадать письмена помог его милый кот, и он завещал, чтобы имя кота было написано в научных скрижалях, рядом с его именем: в Мексике, установлен памятник Юрию Кнорозову вместе с котом на руках. Моя мечта, чтобы похожий памятник установили в Москве — чудесному поэту Ходасевичу, со своим котом Муром).
В бороде дедушки, мальчик находит крошки и даже… словно домового — комарика.
Удивительный на самом деле момент каллапсического отблеска причастия: комарик — кровь, но комарик напуган этим миром, и словно бы прячется в бороде деда. как в дремучем лесу — первые христиане. Крошка и так понятно — хлеб.
В бороде деда живёт живое существо.. словно это и правда, не дед, а древний Бог-Великан. Да и описан он странно: руки старые, загрубевшие, похожие на древесную кору. А грудь пахнет землёй.
Это какой то храм, а не дедушка. Живой остров-храм, как рыба-кит.
Так голова Зевса, родила богиню Афину, а борода русского деда — словно бы родила и пригрела — комарика.
Моя же бедовая голова, о мой смуглый ангел, постоянно беременна тобой и постоянно рожает мысли о тебе и мечты и надежды (тут бы мне хотелось пошутить, но не буду. Зато скажу.. что часто — это мертворождённые надежды. Фактически, выкидыш надежды, который я оплакиваю в ужасе и слезах, в окровавленной ванне или в окровавленной постели: я иногда начинаю тебе писать письмо и стихи — кровью, и не могу закончить. Словно бы закончил бы это письмо и стих — не я, но — ангел, с хромающим и заикающимся крылом: ангел-урод).
В пронзительном рассказе Чехова — Спать хочется, маленькая девочка, замаенная работой, борется со сном, укачивая младенца в колыбели. У Платонова почти всё наизнанку: ребёнок — колыбелит старика, от смерти его спасая: если дедушка заснёт — он умрёт.
Дедушка всё знает, все тайны вселенной. Но… дедушка устал жить. Он уже многое забывать стал. И глаза его устали смотреть на этот безумный мир: русский Гамлет: уснуть, и видеть сны.. Но я бы сравнил его с добрым Вием. Мальчик живёт дома с Вием.. это же прекрасно! Жутко и прекрасно. Я почти так же живу с твоими нежными письмами из прошлого, смуглый ангел.
Мальчик, от безысходности жизни, забирается к дедушке на печку, ближе к смерти, и… засыпает. И в этот миг дедушка просыпается. И тогда мальчик догадывается, что дедушка не спит, лишь когда он — мальчик, спит (умирает) — круговорот жизни и смерти в природе: мы заснули (умерли), цветок проснулся. мы — цветок..
Мальчик решает подкараулить сон дедушки, его бодрствование, т.е.- Вечность.
На цыпочках, мальчик подходит к часам и пальчиком останавливает ход стрелок, чтобы они не колыбелили сон дедушки.
Удивительный с эстетической точки зрения, момент. Это — момент смерти. Евангельское: «И времени больше не стало», и смутный отсвет сказки Аксакова — Аленький цветочек, где сёстры Настеньки перевели стрелки, чтобы она не встретилась с чудовищем и оно умерло.
С этого момента, дедушка (бог) и ребёнок (прообраз Христа), — умирают и отправляются как бы на встречу с отцом мальчика, пропавшего на войне. А дедушка отправляется на поиски своего Сына: Христа.
Это совершенно новое, трансцендентное осмысление христианства, которое не часто встречалось и на заре первых веков христианства, у мистиков в пустынях: сращивание образа Христа и Бога-Отца: смерть Бога-Отца, это полноценный опыт смерти, уже всей троицы, а не только, у Сына. Бог-Отец как бы тоже жертвует собой и умирает вслед за Сыном.
Русская добрая сказка.. для третьего класса: все умерли.
Мама ушла на работу и оставила дедушку с сыном. Пришла — никого нет, лишь цветочек растёт и грустно колышется на ветру.
Т.е. в ноуменальном плане, дедушка и сын, (фактически, Отец и Сын), словно Мадонна с младенцем в аду (русская икона 16 века), умирают и ищут Отца.
Мальчик просит дедушку раскрыть тайны вселенной… чудеса показать. Но дедушка почему-то наклоняется к простому голубому цветку, и гладит его.
Мальчик удивлён и разочарован: а-а.а… это я и так знаю. Просто цветок. Какая, мол, тут тайна вселенной?
Совсем как мы, не так ли? Рядом с нами, в душах любимых, и в жизни, сияет нравственный космос и подвиг, какой не снился и рыцарям и многим акробатам духа (столпники, которые во славу божью, в первые века христианства, не творили милосердие, но зато, очень артистично стояли на столбе — годы и годы. В наше время этому артистизму учит мораль. Тот ещё дуб, точнее — столп).
Дело в том, что этот простой голубой, как небо, цветок, и правда — чудо. Потому что он растёт из почти мёртвой земли, из простого песка. Почти такое же чудо меня всегда поражает, когда травка или цветок пробиваются из ночи асфальта: ярчайшая символика воскресающей любви, Пасха любви, которая разрывает всю мёртвую мерзость условностей, морали, нормы толпы и эпохи, эго и сомнений.
Этот цветок как бы живёт из смерти. В смерти — живёт, как комарик — в янтаре. Словно смерть, это не нечто тёмное и застывшее, как камень, а некая тайная и ранена стихия, которой точно так же можно жить, как и воздухом и водой: смерти — нет. Она есть для тех — кто не любит, кто перестаёт любить. Кто — разлюбил.
Дедушка советует мальчику, нарвать букет подобных цветов, и отнести эту охапку солнца, в аптеку: из него сделают лекарства и быть может оно поможет отцу, который пропал на войне: круговорот цветов и добра и красоты — в природе.
Мальчик так и сделал, и ему за эту охапку солнца, в аптеке дали…. нет, не деньги. Лучше: поцелуй.
Шучу. Но было бы здорово, правда, мой смуглый ангел? Нарвёшь в тоске по тебе, неземной, охапку солнца в поле, принесёшь в аптеку, а фармацевт тебе скажет: молодой человек, вы пьяны? На черта нам в аптеке цветы??
- Это… для смуглого ангела. Для самой прекрасной женщине на земле.
- Так ей бы и несли. Нам зачем тут эта охапка цветов? Да ещё в таком количестве!
- Так мы давно расстались и молчим уже века. Да и её любимый человек (самый счастливый в галактике), удивился бы такому подарку и стал бы ревновать.
Потому я и решил вам принести эти цветы. Вы из них сделаете лекарство, или чай травяной. Мой ангел зайдёт к вам и вы подарите ему: мол, самой прекрасной женщине в Москве — подарок: чай с незабудками.
- Ясно.. давайте ваши цветы. И что вы стоите? Чего ждёте? Поцеловать вас, что ли?
Мальчику, за охапку цветов, в аптеке дали — нет, не деньги. Это слишком банально и мелко, для притчи.
Мальчику дали — железный гребень. На верхнем уровне, довольно нежный и понятный символ добра: мальчик подарит его дедушке. И снова круговорот добра в природе.
Но на экзистенциальном плане — это мрачный символ: гребень для бороды дедушки, в которой живут сущности бесприютные: крошки хлеба (причастие) и перепуганный комарик (кровь причастия).
Т.е. это гребень, как зубы дракона, — войны, прорядит бороду, как борозду в земле. Это как зримая молитва об умершем Сыне.
Тут нечто среднее между адом и… Третьим заветом, в котором уже не нужно будет Причастие, не нужны будут мразматические войны и жертвы, на которых построено грубое и по сути — хтоническое вещество морали и религии (при всех вкраплениях света в них. Ибо они плоть от плоти хтонической природы Человека).
Вместо причастия, жертв и смерти — любовь и добро: цветы..
Трагическая и тайная прелесть рассказа в том, что дедушка, фактически привёл мальчика, не просто к цветку голубому, растущему из песка: он привёл его.. к отцу. Умершему Христу.
Папа умер на войне и ребёнок встретился с ним.. хотя бы так, в чуде цветка. Разве это не чудо? У папы были скорее всего, голубые глаза.
Чудо всегда рядом с нами, под нашими ногами. Иногда, в поисках чуда божьего и божьей правды, нам нужно смотреть не на небеса, не на небо морали, а себе под ноги, под сердце, где быть может зябнет и ждёт нашей помощи — простой цветок, или одинокое чувство, похожее на озябший цветок, нуждающийся в нашей любви и в тёплых ладонях наших.
59 понравилось
