Ни дня без строчки

Какую первую книгу я прочел? Пожалуй, это была книга на польском языке «Басне людове» («Народные сказания»). Я помню, как пахла эта книга, теперь я сказал бы – затхлостью, как расслоился угол картонного переплета, как лиловели и зеленели мантии седых королей, как повисали на горностаях черные хвосты… Это была история Польши в популярных очерках – о Пясте, о Локетке, о Болеславе Храбром, о Казимире Кривогубом. С тех пор мне и кажется, что изображения могут гудеть. Эти картинки гудели.

Как редко мы останавливаем внимание на мире!

Какое емкое явление — век! В нем успевают совместиться много поколений, событий, изменений лица культуры.

Лень и бездеятельность Обломова вовсе не "национальны", а характеризуют его именно как душевнобольного, каким он действительно был.

Однажды, когда Дмитрий Петровский заболел в каком-то странствии, которое они совершали вдвоем, Хлебников вдруг встал, чтобы продолжить путь.

• Постой, а я? - спросил Петровский. - Я ведь могу тут умереть.
• Ну что ж, степь отпоет, - ответил Хлебников.

Я мальчик, сын родителей, которому чуть не выбили глаз.
Я очень сильная фигура детства.

«Я очень часто ухожу очень далеко, один. И тем не менее связь моя с некоей станцией не нарушается. Значит, я и сам в себе живу? Как же так? Неужели я ношу в себе весь заряд жизни? Неужели весь провод во мне? И весь аккумулятор? Это я - вся моя жизнь?»

«Из всех надстроек раньше всего появлялось художество, внимание к красоте, умение её создавать и ей служить.»

«Человек жил и дожил до старости. Вот это сюжет. Сюжет интересный, даже фантастический. В самом деле, в том, чтобы дожить до старости, есть фантастика.»

«Пожалуй, гордость - одно из переживаний юности...»

«<...>Я думал в этом парадном о том, что быть человеком трудно. Мне только лет десять - и я уже встревожен!»

«В конце концов не важно, чего я достиг в жизни, - важно, что я каждую минуту жил.»

«Иногда приходит в голову мысль, что, возможно, страх смерти есть не что иное, как воспоминание о страхе рождения.»

«Пусть я пишу отрывки, не заканчивая, но я всё же пишу! Всё же это какая-то литература - возможно, и единственная в своём смысле: может быть, такой психологический тип, как я, и в такое историческое время, как сейчас, иначе и не может писать - и если пишет, и до известной степени умеет писать, то пусть пишет хоть бы и так.»

Писать можно начиная ни с чего… Все, что написано — интересно, если человеку есть что сказать, если человек что-то когда-либо заметил.

Умер Томас Манн. Их была мощная поросль, роща — с десяток дубов, один в один: Уэллс, Киплинг, Анатоль Франс, Бернард Шоу, Горький, Метерлинк, Гамсун, Манн.
Вот и он умер, последний из великих писателей.

Парадоксально, но наиболее замечательные книги, которые мы в течение жизни постоянно перечитываем, забываются, не удерживаются в памяти. Казалось бы, должно быть наоборот: книга, произведшая на нас впечатление да ещё читанная не однажды, должна была бы запомниться во всех подробностях. Нет, этого не происходит. Разумеется, мы знаем, о чем в основном идёт в этой книге речь, но как раз подробности для нас неожиданны, новы - не только подробности, но и целые куски общей конструкции.