Рути подняла ребенка к звездам. Рев в ее голове звучал громче прибоя. Рути, глядя на младенца крикнула: «Шма Исраэль, Адонай Элохейну, Адонай эхад!»

— А вечером позвольте мне отвести вас в ту часть Вены, где вам не станут предлагать торт «Захер», и я гарантирую, что вальса там вы тоже не услышите.

Он говорил, что не может дождаться, когда вернется в Эрец-Израэль: «Я завидую каждому тамошнему восходу солнца. Мне хочется быть там, смотреть, как белые камни долины Иордана становятся золотыми».

— Верно, — сказал он. — Много лет назад мы видели войну в Ливане и говорили: «Это Ближний Восток, примитивный народ». Затем на наших глазах заполыхал Дубровник, но мы сказали: «Мы, сараевцы, совсем другие». Вот что мы все думали.

Наука и ремесло — это то, чему можно научить любого человека с нормальными умственными способностями и хорошими моторными функциями.

— Можешь ты это представить, Ханна? Мусульманин, рискующий головой ради спасения еврейской книги!

...Вы не представляете, как много можно узнать о книге, изучая состав попавшей в нее хлебной крошки.

"Ты живешь в обществе, в котором люди толерантно относятся к различиям, как в Испании в период сосуществования христианства, ислама и иудаизма: все в порядке, все трудятся, богатеют. Потом появляется страх, ненависть, желание унизить "иного", и общество разваливается. Инквизиция, нацисты, экстремисты, сербские националисты...все та же старая песня."

Небо светлело, окрашиваясь ярким ультрамарином. Ультра — «далекая сторона», марин — «море». Этот цвет назвали в честь путешествия за лазуритом, привезенным с другой стороны моря.

— Он решил, что Яд Вашем — самое безопасное место в мире. Даже если случится самое плохое и Израиль вступит в военный конфликт, мы защитим это место в первую очередь.
Амитай опустил глаза.
— В этом он, по крайней мере, прав.

Озрен был прав: некоторые истории не имеют счастливого конца.

Я положила кисть с кошачьим волосом и представила ее себе в виде волшебного посоха. Увидела себя идущей к берегу. Огромное море расступится, и я пойду вперед по пыльным дорогам. Они приведут меня домой.

Когда она думала о букве «бейт», ее волновала не толщина линий и не точность расстояний. Она думала о ее тайне: о числе два, о двойственности; о доме, доме Бога на земле. «И построят Мне святилище, и Я буду пребывать в них» . В них, а не в нем. Он будет пребывать в ней. Она станет домом Бога. Дом божества.

Произошло это, когда на черном небе заблистали звезды. Причиной тому стали его добровольный пост, холод и сияние лампы. Буквы вдруг поднялись и закружились волшебным колесом. Рука летала над пергаментом. Каждая буква пылала огнем, танцевала и устремлялась в космические выси. А затем буквы слились в один большой костер, из которого вылетели всего четыре, означавшие снятое имя Всевышнего.

Она была короткой, всего две строки, написана угольным карандашом большими, падающими вниз буквами: «То, что я делаю, это я, ибо для этого я пришел».
Я узнала эти слова. Они были взяты из стихотворения Джерарда Мэнли Хопкинса. Внизу Аарон написал: «Сара, это ты. Помоги мне сделать то, ради чего я пришел».

К медицине мать относилась, как истовый мессионер, а я была похожа на дочку священника, ударившуюся в атеизм.

Каддиш всегда был любимой молитвой Арийе — молитва о мертвых, в которой не говорится о смерти, горе или утратах, а только о жизни, славе и мире.

Бархат стерся в тех местах, за которые держались руки Арийе. Это его не слишком волновало, как и расшатанные скамьи и неровный пол. Все это говорило о жизни, о том, что сюда приходят люди, много людей, и они обращаются к Богу.

Но страсть игрока Арийе заключалась именно в этом моменте, когда страх растекался по его телу, как чернила в стакане с чистой водой. Ему нравилось это ощущение — темный, ужасный момент риска. Закачаться на краю пропасти или выиграть — вот оно, высшее наслаждение. Никогда он не чувствовал себя таким живым, как в эти минуты.