Цитаты из книги Сыщик Мармеладов

Мармеладов взял девятку бамбуков, сброшенную китайцем. Добавил к ней свою последнюю кость и положил поверх последовательностей. — Маджонг, господа. Брови старого генерала от постоянного изумления уползли уже на макушку. — Но эти последовательности… Они ведь вообще ничего не стоят. — Мы заплатим вам сущие гроши, — впервые за весь день, а может и за всю историю Азии, китаец согласился с маньчжуром. — Вы ничего не заработаете на такой победе. — Кроме самой победы, — улыбнулся сыщик. Генерал и советник встали со своих мест и низко поклонились. — Похоже, нам преподали хороший урок, господа! — Максим Антонович отошел к столу с закусками и захрустел огурцом. — Прежде всего, надлежит думать не о выгоде, а о победе. Пока мы с вами собирали красивые и богатые комбинации, господин Мармеладов обыграл нас на мизере.

Подобная хамоватая надменность появляется у всех лакеев, долго живущих на чужбине. Хоть в Париже, хоть в Нью-Йорке, хоть в китайской глуши. В Москве, положим, выгнали бы мерзавца взашей за такое отношение, а здесь ему сходят с рук любые выходки, поскольку русский мужик хоть и обнаглел до крайности, но все же родной человек. Умеет чай заварить «по-нашенски», да побелить молоком, как в детстве нянька делала. Умеет утихомирить хмельную удаль барина словцом хлестким, но честным, на которое и обижаться-то грех, зато потом дотащит до постели, снимет сапоги и накроет овечьим тулупом — утра нынче морозные. А иной раз, чувствуя грусть хозяина, запоет тихонечко: «Из-за острова на стрежень, на просто-о-ор…» Вышибет слезу, стервец, а сам уж чарку подает, до краев налитую. И вот они — господин и слуга, — уже рыдают в обнимку: «Волга, Волга, мать родна-а-ая…» И на душе от этого разливаются мир и покой, словно и впрямь качается она в рассохшейся лодчонке на волнах великой русской реки, как дитя в колыбели. За такое все простишь…

— Да! Да, я страдаю, — по лицу поэта текли слезы, он согнулся в три погибели, пытаясь утереть их рукавом. — Мне снятся кошмары: вот я гуляю в городском саду, любимом саду, который прежде казался мне раем, и вдруг встречаю Раису с ее проклятым мужем. Позади неторопливо шествует бонна с двумя детьми, а за ними бежит смешная кривоногая собачка… И все они радуются жизни! В такие минуты моя душа умирает, а райский сад превращается в адские кущи. Я не могу… Не хочу стать невольным свидетелем ее счастья с другим. Я не переживу этого! — Понимаю. Вот это как раз прекрасно понимаю. Но зачем убивать? Уезжайте в путешествие по Европе. Новые впечатления, новые влюбленности. Или отриньте городскую суету и бегите в деревню, как и хотели. — Бесполезно, — всхлипнул поэт. — Пока она жива, эти картинки всегда будут всплывать перед глазами. У меня слишком богатое воображение.

— Я тоже так думал, Егорушка… Такой же б-б-был, как и вы — молодой да неверующий. Только после очередной пропажи кончилось у здешних мужиков терпение. Раскопали могилу упыря. А он за все эти годы и не истлел совсем. Лежит, как живой. Губы красные, что твои рубины. Застругали тогда кол из осины, грудь покойничку пронзили. Взвыл он протяжно и тут же рассыпался. Кто б-б-бы мне рассказал — не поверил, да ведь я сам при том присутствовал. Деревенский поп позднее дознался до истины: оказывается, веревки у могильщика б-б-были не простые. Он на них гробы в землю опускал, а потом снова опоясывался. Магия это древняя. Темная магия, от нечистого. Как сто покойников на веревках тех полежало, стали они, вроде, заговоренными. На них упырь и повесился, чтобы обрести жизнь вечную. Но с тех пор ему пришлось убивать и пить кровь, чтобы возрождаться снова и снова.

— А ведь верно! Чтобы прогнать скуку прочь, кладбищенские истории вполне годятся, — Бабарыкин потер ладони. — Случилось это в незапамятные времена. Когда я только родился, жил в нашей местности один могильщик. Суровый старик. Вечно ходил с нечесаной б-б-бородой и в неопрятном сюртуке, а подпоясывался двумя веревками. Мы, малышня, дразнили его издали, но б-б-близко подходить опасались. Очень уж тяжелая рука б-б-была, если поймает да за шкирку тряхнет — неделю потом синяки не проходят. И вот однажды в такую же ночь, когда весна сменяется летом, повесился этот странный дед в сосновом б-б-бору, аккурат за погостом. На тех самых веревках, что вместо пояса носил. Оплакивать его никто не пришел, зарыли в землю б-б-без отпевания — да и забыли. А год спустя началась чертовщина!

— У вас что же, до сих пор торгуют рабынями на невольничьих рынках? Азугар-хан оскорбленно засопел: — О, вечные предрассудки! Почему европейцы так уверены, что на Востоке живут дикари, увязшие по самые уши в верблюжьем навозе? Наша цивилизация на тысячи лет древнее Европы! — он вздохнул, вроде бы успокаиваясь, но на самом деле набирая воздух для новой тирады. — Нет, мы не торгуем людьми, в отличие от вас. Поглядите на публичные дома Парижа или Рима! Чем они лучше невольничьих рынков? Тем, что купленную рабыню через час возвращают обратно, к хозяину?

- К восходу солнца мы должны принести повелителю голову убийцы. Он не стал добавлять «иначе» и многозначительно умолкать, как это сделал бы любой вельможа в Санкт-Петербурге. И не потому, что на Востоке не любят драматичных пауз, о нет — их любят и постоянно используют все: менялы на рынке, погонщики верблюдов, достопочтенные муллы и недостойные свахи, бедняки, богачи, дети и седые старцы, и даже сам великий визирь в иных ситуациях. Но сейчас никто даже помыслить не мог, что возможно какое-нибудь «иначе».

— Вы все время говорите «исчез», «пропал», — задумчиво произнес Мармеладов. — Но люди состоят из плоти и крови, а плоть и кровь не могут просто так раствориться в воздухе. — А как еще назвать ситуацию? Семь свидетелей наблюдали, как граф входит в трактир, — Максим Антонович выложил белого дракона, но никто из игроков не потянулся за щедрым подарком. — Однако внутри Уваров так и не появился. Дюжина посетителей заведения клянутся, что граф не переступал порога. — Клянутся! — фыркнул китаец. — Эти бездельники пили дешевую бормотуху и были изрядно навеселе. Кроме того, все они — маньчжуры. Последнее слово советник произнес, презрительно облизывая пухлые губы. — Да! — прогремел генерал. — И это еще один повод им верить. Ведь маньчжур никогда не даст ложной клятвы.

Клейнмихель попытался силой увлечь сыщика, однако не преуспел в этом и, ничуть не смутившись, радушным жестом пригласил к столику, на котором стояли тарелки с закусками. Помимо привычных соленых огурцов, квашеной капусты и вареников в сметане, здесь были копченые свиные уши, фиолетовая мякоть какой-то диковинной рыбы, салат из водорослей со жгучим перцем, креветки и, конечно, пирожки с разной начинкой, все еще дышащие печным жаром. Посреди натюрморта высился запотевший графин. — Саки? — спросил Мармеладов. — Или байцзю? — Ни в коем случае, — возмутился чиновник. — Наша, русская водочка. Чистая, как слеза, пролитая от тоски по Родине.