Из записок Марьи Сергеевны Мухановой, фрейлины Высочайшего Двора

В кабинете, куда удалилась императрица с семейством, остался с ними только мой отец и генерал Мердер, воспитатель великого князя. Сначала императрица Александра Федоровна была очень расстроена и очень много плакала, Вдовствующая императрица утешала ее, как могла. Время длилось, было уже поздно. Государю наследнику захотелось кушать, И он начал жаловаться на голод. Батюшка принес ему с кухни котлетку, усадил его за стол, снял с него гусарский ментик? и хотел взять с него саблю, чтоб ему было покойнее сидеть; но он ударил по эфесу и сказал: «Этого я никому не отдам». Между тем приходили разные вестники с площади. Наконец явился посланный от государя объявить императрице Марии Федоровне, что, истощив все средства кротости и убеждения, он должен будет приказать палить из пушек, но что он надеется, что достаточно будет одного или двух выстрелов. Это так ее поразило, что батюшка думал, что с нею сделается апоплексический удар. Она всплеснула руками и вскричала: «Боже мой, до чего я дожила! Сын мой входит с пушками на престол!». Тут уже императрица Александра Федоровна стала за нею ухаживать. Между тем наследник, — ему было тогда только семь с половиною лет, — стоявший на окне, закричал. «Я вижу, папа едет!». Вскоре прибыл государь, и произошла самая трогательная сцена. Все бросились друг к другу в объятия и потом пошли в церковь служить благодарственный молебен, который весь простояли на коленях, в слезах. После чего уже последовали присяги.

Императрица была очень милостива к своей прислуге и даже баловала ее. Однажды батюшка, пришедши к ней, нашел ее не в духе; она упрекала его за то, что он не дал накануне экипажа ее камерюнгфере.— «У них, — говорила она,— были родные из дальней губернии, которые желали видеть мое Павловское». «Поверьте, ваше величество, — отвечал отец, — никаких родных не было; это все ложь и только напрасно вас беспокоят». — «Ну, поди, поди, помирись с ними». — Он должен был поцеловать ручки у них, а они, смеясь, признались, что никаких родных у них не было. В другой раз батюшка, пришедши, увидал камердинера императрицы в слезах. Он спросил его о причине огорчения, тот отвечал, что императрица на него разгневалась за кофе, который ей показался кислым. Батюшка, вошедши к императрице, сказал ей о слезах камердинера. «Позови его ко мне», — отвечала она. — «Прости меня, — говорила она камердинеру, — за мою вспыльчивость. Ты знаешь, как немки любят кофе: ничем нельзя их рассердить больше, как сделать кофе не по вкусу».

В Павловске императрица Мария Федоровна ежедневно утром часа два ходила пешком, после того, как оставила верховую езду. После обеда она любила кататься на линейке, вмещавшей персон восемь; за этою линейкой следовали другие со свитою. Поезд отправлялся куда-нибудь в павильон, чаще всего розовый, где выходили для чая или вечернего собрания. Почти ежедневно обедали или пили чай то на галерее, то в каком-нибудь павильоне, то на ферме. Эти беспрестанные разъезды очень тяготили прислугу и отчасти свиту. Всюду нужно было привозить лишнюю мебель кастрюли и все припасы, требуемые роскошным столом. Тогда много на это роптали, но теперь мне кажется, что это было понапрасну. Все были заняты работой, а для прислуги это не худо. Только для образованных людей досуг очень нужен, потому что они умеют его наполнять благородными занятиями. — Лет десять тому назад я посетила эти места, партер заглох и розанов не было; но все оставалось в прежнем виде внутри розового павильона. Известный мне альбом лежал на том же столике. В нем писали Жуковский и Крылов. Грустно видеть опустелыми места, прежде столь дорогие, оживленные присутствием дорогих и милых сердцу людей.