Цитаты из книги Обломов

Над городом лежало оцепенение покоя, штиль на суше, какой бывает на море, штиль широкой, степной, сельской и городской русской жизни. Это не город, а кладбище, как все эти города.

- Да дайте же завтракать! Что это не дождешься ? Помещик приехал в свое родовое имение, а ничего не готово: точно на станции! Что прежде готово, то и подавайте. - Бабушка! Ничего не надо. Я сыт по горло. На одной станции я пил чай, на другой - молоко, на третьей попал на крестьянскую свадьбу - меня вином потчевали, ел мед, пряники... - Ты ехал к себе, в бабушкино гнездо, и не постыдился есть всякую дрянь.

- Каков! - сказал Аянов. - Чудак! Он, в самом деле, не в монахи ли собирается? Шляпа продавлена, весь в масляных пятнах, нищ, ободран. Сущий мученик! Не пьет ли он? - Кроме воды, ничего. - Ну, так удавится или с ума сойдет.

То писал он стихи и читал громко, упиваясь музыкой их, то рисовал опять берег и плавал в трепете, в неге: чего-то ждал впереди - не знал чего, но вздрагивал страстно, как будто предчувствуя какие-то исполинские, роскошные наслаждения, видя тот мир, где все слышатся звуки, где все носятся картины, где плещет, играет, бьется другая, заманчивая жизнь, как в тех книгах, а не та, которая окружает его...

Он пугался этих приговоров, плакал втихомолку и думал иногда с отчаянием, отчего он лентяй и лежебока? "Что я такое? что из меня будет?" - думал он и слышал суровое: "Учись, вон как учатся Саврасов, Коврикин, Малюев, Чудин, - первые ученики!"

А в воскресенье Райский поехал домой, нашел в шкафе "Освобожденный Иерусалим " в переводе Москотильникова и забыл об угрозе, и не тронулся с дивана, наскоро пообедал, опять лег читать до темноты. А в понедельник утром унес книгу в училище и тайком, торопливо и с жадностью, почитывал и, дочитавши, недели две рассказывал читанное то тому, то другому.

- Посмотрите, все эти идущие, едущие, снующие взад и вперед, все эти живые, не полинявшие люди - все за меня! Идите же к ним, кузина, а не от них назад! Там жизнь... - Он опустил портьеру. - А здесь кладбище.

- Но ведь я...совершенство, cousin? Вы мне третьего дня сказали и даже собрались доказать, если б я только захотела слушать... - Да, вы совершенны, кузина; но ведь Венера Милосская, головка Греза, женщины Рубенса -- еще совершеннее вас. Зато... ваша жизнь, ваши правила... куда как несовершенны!

Они с восторгом припоминали, как граф Борис или Денис проигрывал кучи золота; терзались тем, что сами тратили так мало, жили так мизерно.

Что это все они как будто сговорились торопиться жить!

— А был не глупее других, душа чиста и ясна, как стекло; благороден, нежен, и — пропал! — Отчего же? Какая причина? — Причина... какая причина! Обломовщина! — сказал Штольц.

Иногда, идучи в жаркий полдень под руку с Обломовым, она лениво обопрется на плечо его и идет машинально, в каком-то изнеможении, молчит упорно. Бодрость пропадает в ней; взгляд утомленный, без живости, делается неподвижен, устремляется куда-нибудь на одну точку, и ей лень обратить его на другой предмет.

Однажды тишина в природе и в доме была идеальная; ни стуку карет, ни хлопанья дверец; в передней на часах мерно постукивал маятник да пели канарейки; но это не нарушает тишину, а придает ей только некоторый оттенок жизни.

- Это не любовь, это что-нибудь другое, говорю я! - настойчиво твердил он. - Да, я кокетничала с ним, водила за нос, сделала несчастным... потом, по вашему мнению, принимаюсь за вас! - произнесла она сдержанным голосом, и в голосе ее опять закипели слезы обиды.

Надо идти ощупью, на многое закрывать глаза и не бредить счастьем, не сметь роптать, что оно ускользнёт, - вот жизнь! Кто выдумал, что она - счастье, наслаждение? Безумцы! "Жизнь есть жизнь, долг, - говорит Ольга, - обязанность, а обязанность бывает тяжела. Исполним же долг..."

И другие, прежние его подчиненные, еще недавно облизывавшиеся от его похвалы, вдруг будто прозрели и поняли «правду» в поступке Райского, краснея за напрасность своего долговременного поклонения фальшивому пугале-авторитету.

-  Кто это такой лежит? - спросил Штольц. Захар вдруг проснулся и стороной, подозрительно взглянул на Штольца, потом на Обломова. -  Как кто? Разве вы не видите? -  Не вижу, - сказал Штольц. -  Что за диковина? Это барин, Илья Ильич.

да и зачем оно, это дикое и грандиозное море? оно наводит только грусть на человека: глядя на него хочется плакать.