Леонард Коэн: Жизнь

Читателям, привыкшим к материалам о кинозвёздах и о реабилитационном центре Бетти Форд, пришлось узнать о том, как непопулярный в Америке канадский певец после «кратких периодов депрессии» приходит в себя в «центре медитации и ручного труда» у Роси. Леонард объяснял: «Когда я приезжаю туда, я как будто счищаю с себя ржавчину… В остальное время я живу один. Никто не может жить со мной. У меня почти нет личной жизни». Последнее заявление настолько расходилось с концепцией журнала People, что они отправили репортёров к его бывшей партнёрше. В своём интервью Сюзанна рассказывала: «Я верила в него. Раньше он вёл людей в правильном направлении, к мягкосердечию. Но потом я стала очень одинока — поэзия просто-напросто не подтверждалась фактами».

«И у меня в голове действительно была эта мысль, — рассказывал он. — «Где, где сегодня моя цыганка-жена?» С одной стороны, это песня о… жене, ушедшей из дома, но с другой стороны, это просто песня о том, как мужчины и женщины теряют друг друга». Правда, кажется слегка несправедливым, что мужчина, который сам себя называл в песне «каким-то мальчиком-цыганом» и у которого явно не было недостатка в женском обществе, с такой апокалиптической суровостью поёт о суде, ожидающем любого, кто встанет меж мужем и женой.

«На этом альбоме, — говорит Стивен Машэт, — два алкоголика ведут себя так же, как все люди, они сделали альбом о том, как кадрить девушек и забираться к ним в постель. Это самый честный альбом, когда-либо записанный Леонардом Коэном». Стивену Машэту удалось переманить на свою сторону продакт-менеджера Warner Bros., и так он «заключил сделку для [своего] отца». Стивен не скрывал, что сделал всё это не ради Леонарда, которого не любил, — хотя он мог получить своеобразное удовольствие от всей этой истории, зная,
что Леонард «не хотел, чтобы этот альбом увидел свет». В своей книге Gods, Gangsters and Honor («Боги, гангстеры и честь») Стивен Машэт сообщает, что Леонард сказал ему: «Этот альбом — мусор. Это мастурбация твоего отца. Я люблю Марти, он мой брат. Но я больше никогда в жизни не хочу видеть этого Спектора. Он — худший человек, которого я когда-либо встречал».

В интервью «Нью-Йорк Таймс» Леонард сказал, что в новом альбоме ему не нравится ничего. «Местами в музыке есть настоящая мощь, но в целом она, мне кажется, слишком громкая, слишком агрессивная. Эти аранжировки мне мешают. У меня не получилось передать смысл песен», а среди них были некоторые из лучших песен Леонарда о любви — отчаянной, удушающей, истинной, безбожной, нежной, но чаще убийственной. Впрочем, что бы он ни думал о Death of a Ladies’ Man, трудно отрицать, что Спектору удалось поймать ощущение погибели, которое сам Леонард испытывал в то время. Леонард действительно был потерянным и обессиленным, он действительно остался ни с чем. Сюзанна от него ушла. Мать тоже собиралась его покинуть.

В интервью журналу Billboard в 1998 году Леонард рассказал, что в последнее время «выложил много оригинального материала на этот финский сайт». Он объяснял: «Я не знаю, какие у этого будут последствия. Я говорю как писатель, чьи дни клонятся к концу: большая часть написанного мной опубликована, я получил свои авторские отчисления, я смог на это прожить и, возможно, даже обеспечить себе достойную старость. На этом этапе игры я с радостью буду публиковать всё в интернете». В «Коламбии» не разделяли его чувства. Когда он поместил адрес сайта Leonard Cohen Files в буклет диска More Best Of рядом с другими ссылками, его велели убрать, ссылаясь на «разрешения» и «соблюдение условий договора». Но Леонард настоял на своём, и адрес остался на месте.

Леонард и Дилан однажды одновременно оказались в Париже, они встретились в кафе и показывали друг другу свои тексты. Дилан показал Леонарду свою новую песню «I and I». Леонард спросил, как долго он писал её, и Дилан ответил: «Пятнадцать минут». Леонард показал Дилану «Hallelujah». Песня произвела на Дилана впечатление, и он, в свою очередь, поинтересовался, сколько времени ушло на неё у Леонарда. «Пара лет», — ответил Леонард: он стеснялся сказать правду. Сломен, друг и поклонник как Леонарда, так и Дилана, рассуждает: «Я никак не могу определиться с тем, кто из них лучше пишет песни. Боб способен на ошеломляющий полёт воображения, к этому, по-моему, никто не смог приблизиться, слова приходят к нему буквально из ниоткуда — «Я набросал это в такси за пятнадцать минут», — и это поражает. Но думаю, что с точки зрения формальной, структурной чистоты Леонард пишет лучше».

Леонард не знал точно, когда он утратил контроль над альбомом, но он знал, что это так. «Это было не классно и расслабленно, но Леонард был очень собранным, он держался с достоинством и очень профессионально, — говорит Дэвид Кессель. — Потом он оказался в странной ситуации». Всё предприятие, как выразился Леонард, было похоже на пытку. Спектор, который не жалел сил, чтобы получить нужный звук, — так же, как Леонард, который постоянно всё переписывал, — часто заставлял его ждать до двух и трёх часов ночи, а то и до четырёх, когда Леонард уже был слишком измучен, чтобы петь. «Это был просто такой период, когда я был не на высоте и не мог противиться Филу и его сильному влиянию на альбом, а затем его захвату альбома», — говорит Леонард. Ранним утром, глядя, как Спектор увозит плёнки к себе домой, Леонард садился за руль и ехал в свой арендованный дом в чужом городе, к семье, бывшей на грани развала.

«Я не справлялся с семьёй, с работой и с жизнью, и это было очень, очень чёрное время, — рассказывал Леонард. — Я психовал, и [Спектор] совершенно точно психовал тоже». Если Леонард реагировал на проблемы «уходом в себя и впадением в меланхолию», то Спектор был склонен к «мегаломании и безумию, а также тяге к оружию, которую было невозможно выносить. Все были вооружены до зубов, все его друзья и телохранители, и все были пьяны или под кайфом — ты идёшь и поскальзываешься на пулях, ешь гамбургер и натыкаешься в нём на револьвер. Всюду валялись пистолеты. Фил был неуправляем». Однажды во время записи, в четыре часа утра, когда Леонарду наконец надо было петь, Спектор вышел из аппаратной с полупустой бутылкой Manischewitz в левой руке и пистолетом в правой. Он дружески обнял Леонарда за плечо, а затем ткнул ему в шею дулом пистолета. «Леонард, я тебя люблю», — сказал он, взводя курок. «Надеюсь, что так, Фил», — ответил Леонард.

На протяжении всего интервью вокруг Леонарда суетились люди из британского отделения Columbia (CBS). Они принесли ему золотой диск Songs of Love and Hate в ознаменование коммерческого успеха этого альбома в Великобритании, а он положил его на пол, совершенно не заботясь о его сохранности. К концу интервью золотой диск был покрыт мусором, среди которого была перевёрнутая чашка из-под кофе. «Я заметил, что перестал писать, — сказал Леонард, прикуривая новую турецкую сигарету от предыдущей. — Я чувствую, что больше не учусь. Я начал чувствовать, что только порчу некоторые песни. Так что мне нужно заняться чем-нибудь другим».