Рука Оберона

Никому не нравится признавать собственную глупость и справедливость высказываний ближнего.

Поступки и их следствия – вот по чему наши ближние судят нас.

Для всего всегда находится какая-то причина. Оправдание найдётся для любого ужасного деяния.

Бесконечно труднее восстановить разрушенное, чем начать всё с начала.

Поступки и их следствия - вот по чему ближние судят нас.

Оправдание найдется для любого ужасного деяния. Однако, имея перед собой некую чудовищною ситуацию, простыми объяснениями ее отнюдь не исправишь.

Действительность - это то, что остается с тобой, тебе в наследство.

– Зрителю порой виднее, чем тому, кто является частью спектакля, – задумчиво проговорил Ганелон.

– И да, и нет… – наконец пробормотал я, решившись по возможности кормить его двусмысленностями, пока он будет их воспринимать и обдумывать ответы.

– Я пишу философский роман с элементами ужасов и пандемии.

Глупейшее занятие – самому будить лихо.

– Ведь ты же знаешь, что бесконечно труднее восстановить разрушенное, чем начать все сначала.

Я всегда чувствовал себя куда больше охотничьим псом, чем загнанным оленем, куда больше охотником, чем жертвой.

И тень никогда не бывает точным повторением того предмета, который ее отбрасывает.

Никогда никому не доверяю, если возможны альтернативные варианты.

Он три раза коротко гавкнул – видимо, засмеялся.

– Оберон, – сказал он, – неужели время наконец настало?
– Какое такое время? – тихо проворчал я, подражая отцу.
Он захихикал:
– Ну какое же еще? Время разрушить этот мир, разумеется!

Пусть будет что будет, мне совершенно осточертело ходить вокруг да около.

В коридоре свечи мигали от сквозняка, и вылинявший олень на гобелене на правой стене, что умирал в течение долгих веков, оглядывался в ужасе на столь же вылинявших охотничьих псов, которые столько же веков преследовали его. Порой мои симпатии были на стороне оленя, однако обычно я все же чувствовал себя охотничьим псом.