Беседы о мышлении

Я бы сказал, что вопросы о мышлении или о том, почему мы мыслим, есть в действительности, как это ни парадоксально, вопросы о существовании, о бытии. И когда мы - в том состоянии невыразимой мысли, о котором я говорил, то в действительности мы — в состоянии страсти доказательства миру своего существования, того, что оно не напрасно.

Простите, но если сам я как раз тот, у которого - полумысли, получувства, у которого нет никакой мощи на то, чтобы нечто сделать до конца, чтобы оно стояло на ногах, - тогда это все-таки я, но несуществующий.

А с другой стороны, мы установили, что как существующие мы острее всего — в том, в чем мир нас вытесняет, в чем мы - лишние, потому что каждый раз, когда мы открываем рот, или уже есть ответ на то, что нас мучает, но ответ нас не устраивает, он как бы заменяет нас самих, и мы оказываемся лишними (на моем стуле, как я говорил в прошлый раз, уже кто-то сидит); или существует то, что я называл «симулякр», то есть подобие (тень), отделившееся от самого существования и заменяющее его (существует двойник, скажем так). Именно в том, в чем мы чувствуем себя острее всего живыми, и кроется вопрос о существовании, то есть о чем-то таком, что только и можно говорить.

То, что я сказал, относится и к мысли (я начал с характеристики невозможной мысли, и то, чем я завершил, есть одна из характеристик невозможной мысли). И поэтому раньше мудрецы говорили: эта мысль - этот человек, то есть один человек может держать эту мысль, другой - нет. И значит, эта мысль может быть опасна для другого человека, и, может быть, ее и передавать ему нельзя. Следовательно, мысль может быть настолько невозможной, что для нее даже нужен особый носитель, который может ее держать. Не случайно символом самой мысли является Прометей (огонь), который, слава богу, прикован к скале богами. С тех пор люди довольно успешно стали заниматься приковыванием таких опасных носителей к скалам или к крестам, взяв на себя миссию богов. Да и философы всегда осознавали себя носителями опасной мысли. В этом смысле слова философ, или мыслитель, есть граничное существо, то есть представитель того, что нельзя выразить, нельзя написать. Мы чаще всего встречаем его на границе, поэтому у нас всегда есть выбор: или не впустить его в нашу страну, или арестовать как шпиона. К тому же он действительно шпион, потому что невыразимое, носителем которого он является, для него есть неизвестная родина, - как выражался Пруст, единственная родина художника, со всеми вытекающими отсюда обязательствами (у него обязательства только перед неизвестной родиной). Об этом не может быть ничего написанного.

Приведу цитату из Мандельштама. Он говорил ,что самое большое честолюбие художника - это существование.
Странная, казалось бы, фраза, ведь так?
Можно иметь страсть существовать, то есть существовать в том, что ты делаешь, существовать в том, что ты думаешь, существовать в том, что ты чувствуешь, - ведь чаще всего мы живем чужой жизнью, а не своей: мы думаем чужие мысли, питаемся обрывками или отходами чужих чувств.
..у Мандельштама есть такое обращение к художникам: цените существование вещи больше, чем саму вещь.
И ценить свое собственное существование больше самого себя.

Мышление есть состояние , в котором ви'дение видит само себя, или способно видеть само себя , или я способен видеть, как я вижу. Мышление есть свет, освещающий самого себя.
Это или есть, или этого нет. Это может только само сделаться, а сделать это нельзя, - составить из частей нельзя, сложить постепенно, шаг за шагом , добавляя информацию к информации, нельзя.

Как можно было бы посолить соль? соль или есть, или ее нет. Эта соль - как свет, сам себя освещающий.
Вот другой пример неприродного элемента, который нельзя сделать, и он не есть часть природы, которая существовала бы в природе без нас и без чего-то, происходящего с нами: это доброта, которая так же тавтологична, как соль, поскольку по определению доброта есть нечто, что не должно иметь причин, должно быть ни для чего и должно быть бескорыстно.
...стремление человека к доброте есть просто проявление существования и действия в нем доброты.
Добрый человек добр - это еще Декарт говорил, и это самое большее, что мы можем об этом сказать.

Что такое быть взрослым?
Не нуждаться в других наставниках и быть способным самому из себя производить.
Кстати, именно так и определяется Просвещение.
Кант называл Просвещением не некую сумму знаний, которая распространяется среди людей, среди народа и тем самым просвещает, - Просвещением Кант парадоксальным образом называл совершеннолетие человечества, то есть то состояние, когда человек не нуждается во внешних авторитетах, не нуждается в том, чтобы его водили за руку, что бы кто-то решал, что ему будет полезно, а что вредно, что ему можно сказать, а что нельзя, потому что он очень уж расстроится и очень обидится.

То, что я назвал изначальным злом, есть ненависть к человеческому, а значит к конечному, несовершенному, слабому по сравнению с идеалом. Но я предупреждал, что Антихрист отличается от Христа тем, что Антихрист только идеален (или возвышенно идеален). А Христос - во плоти, то есть содержит допуск человеческого. В истории хронологически наблюдалось (а в некоторых культурах было особенно распространено), что людям невмоготу их собственная человечность. Она предполагает способность устраиваться, то есть обустраивать себя, свой дом (во-первых, дом построить), иметь утварь, инвентарь души и тела, и через эти конкретные, ограниченные и презренные вещи (что может быть презреннее хлеба или обеспечения жизни!) утверждать нечто, превращать эти презренные вещи в чашу, в которой если говорить словами Гегеля, пенилась бы бесконечность. Другого места бесконечности нет.

В мое время, я помню, в курсе древней истории, в разделе о Египте было мимоходом рассказано о папирусе, одном из древних культурных памятников, называемом "Беседа человека со своей душой". <...> Оказалось, что это фактически беседа человека со своей собственной душой, беседа человека, который алчет, жаждет идеального, высокого и не находит его нигде в мире, в котором все противоречит этому высокому и идеальному. Это диалог, как бы состоящий из последовательных шагов обоснования необходимости самоубийства человека, который, не находя в жизни никакого эквивалента своей тоске по идеальному и высокому (ничто в жизни, ни одна человеческая реализация не похожа на этот идеал), как бы обосновывает тем самым уход своей души из этого мира. Но в тексте параллельно с движением этого диалога <...> идет все время подспудный ответ, который грубо звучит так: "Наверху так же, как внизу", и вся проблема в том, что низ (заменим слово "низ" на "материальный", то есть "конечный", "конкретный", "плотский") должен быть домом верха, - это единственный дом для этого верха, или для "высокого". Как наверху, так и внизу (или - внизу так же, как наверху).

Голос этого человека есть действительно голос изначального человеческого зла, которое, грубо говоря, состоит в том, что человек способен сам себя уничтожить (томимый, так сказать, "духовной жаждой"). Невмоготу человеку сам человек, и прежде всего ты сам себе невмоготу, будучи не способен подчиниться форме, наполнить ее, именно ее (конкретную, или конкретно-историческую, плотскую), "верхом". Ты становишься невыносим сначала самому себе, а потом - в силу нашей способности к сублимациям, рационализациям, к проекциям - ты ненавидишь весь род человеческий и готов исправлять его, уничтожать его, проделывать с ним разные хирургические операции, поскольку он никогда не достоин этого высокого, он есть мерзость, которая должна быть уничтожена.

Поэтому действительно тонкие и наблюдательные мыслители не приписывали человеческое зло чувственной природе человека. Ведь у нас всегда есть оппозиция: дух и чувственная природа, идеальное в человеке и животная природа человека, то есть система удовольствий, желаний, наслаждений, чувственных реакций, - это как некая бездна, таящая в себе зло. Нет, не чувственная природа человека является злом или источником зла, а то превращение отношений человека с самим собой, когда человек становится саморазрушителен, потому что человечность ему невмоготу.

Мысль есть наш способ приобщения к некоторой динамической вечности, или к вечному настоящему, к тому, что есть всегда, что всегда становится, всегда осуществляется; мы к этому можем приобщиться актом, который и есть мысль. Если мы этого акта не совершаем, то наша душа и мы сами разрушаемся в потоке. Следовательно, я могу сказать так: мы мыслим, вынужденные, чтобы не разрушилась наша душа, и, выполняя этот акт мысли, мы приобщаемся к тому, что я назвал вечным настоящим. А вечное настоящее есть некая область, где одновременно в переплетении, во взаимодействии, в перекличке, в символических корреспонденциях даны многие явления, многие акты, многие связи, многие люди, где Платон одновременен нам и мы одновременны Платону.