Антология русской готики XIX-XX веков: «Нечестивое собрание». Часть первая

Вам никогда не приходила на сердце, мысль, что из некоторых историй великих писателей, можно собрать маленькое Евангелие, лунное Евангелие?
Данный мистический рассказ, Тургенев стал писать после перевода повести Флобера — Легенда о Юлиане милостивом.
Любопытная повесть, кстати: молодой монашек, аки сумасшедший Дон Кихот святости, боролся с мышонком в церкви, словно с драконом, душил голубя, который залетел в храм: так он ревновал бога — к жизни. Оберегал бога от жизни, словно любовницу, заперев её — в подвал «веры».

Не помню чем повесть закончилась, да и не важно это: если бы воскресились мышонок и голубь, было бы здорово. Но это подсказывает лишь моя фантазия, и она же рисует дивно искажённое ужасом лицо монашка.
Кстати, представляете такой милый конфуз в конце мира? Настаёт конец света, сияет каждая травка и веточка, и цветут вишня и яблоня — посреди зимы, и вдруг, начинается воскрешение…
Но необычное: вместо людей, из под земли воскрешаются милые животные, эти незаметные мученики и ангелы человечества, чтобы на земле, вновь воцарился — рай: без людей!!

И я бы хотел хотя бы в прицел замочной скважины цветка, из под земли, посмотреть на лицо единственного, видимо, случайно воскрешённого человека — священника, в этот момент.
Я не знаю, что оно изобразило бы: ужас? бесконечное одиночество? Сомнение в боге? А может… понимание и грустную улыбку святого?
Но такие священники, один на миллион. Как и любовь: правда, мой смуглый ангел?
Кстати, чудесный сюжет для рассказа: дарю, если кому пригодится.

Стал замечать за собой во время чтения, одну странность: я чуточку брежу.
Я словно гадаю: если в книге встретится милое имя моей возлюбленной, или её не менее милое и эдемическое прозвище — Травка, или хотя бы просто — поцелуй солнца, т.е. — обозначение смуглости, я улыбаюсь от счастья и даже чуточку трепещу.
Вот и читая данный рассказ, я два раза трепетал. Не весь, слава богу, иначе бы это было похоже на жутковатые судороги.

Да и со стороны бы это смотрелось странно: Саша читает рассказ про изгнание бесов и… в судорогах корчится на полу. Страшно.
Травку на страничке я поцеловал. Когда встретил слово — смуглый, я призадумался: целовать или нет?
Поскольку это относилось не к женщине, а — к священнику. И всё же я чуточку зажмурился и поцеловал смуглого священника.
О мой смуглый ангел, прости, что я целуюсь по ночам, со священниками!

Вот как так выходит у Тургенева? Это чудо искусства? Я не про мои поцелуи со священниками..
Он вроде бы пишет жуткий рассказ о бесовщине и изгнании дьявола, причём, рассказ, основанный на реальных событиях, (в письме к другу, он даже выражает опасение, что рассказ не пройдёт цензуру, ибо он — буквально сквозится святотатством), но всё равно выходит что-то вроде евангельской притчи. Правда.. с робким светом. Смуглым светом.

Для хорошего рассказа, нужно всего пару метких символов, чтобы сюжет засиял чем-то нездешним.
Всего два имени, и больше ничего: Марфа и Яков.
Марфа, как известно, была сестрой воскрешённого из мёртвых — Лазаря.
Яков — известен своим таинственным сном, в котором, по некой сияющей лестнице, протянувшейся от земли до земли, нисходили и восходили ангелы и демоны.

Рассказ начинается в лучших традициях Записок охотника: Тургенев путешествует по захолустью и встречает одного священника. Милого и доброго, старого уже, но лицо у него — бесконечно грустное и «убитое».
Есть такие лица, замечали, когда словно бы всё в душе уже умерло? Так осенью вся листва облетела и лишь один листик ещё держится и трепещет на ветру: хочется залезть на дерево и помочь ему, милому, что бы не мучился: пускай летит к звёздам..
Тургенев приболел, и его у постели навещал священник. Играл с ним в карты.. Прелесть!
Кстати, за картами можно всю душу рассказать. И.. проиграть.
И вот, оставив Тургенева в дураках (замечу, что карты и игра — это нежная территория дьявола. Его храм), священник рассказывает свою историю. Свою боль и душу.

Начинает вроде бы с не очень важного: было у него 8 детей, но 6 из них умерли в раннем детстве. Старший умер недавно, архиереем, а Яков… с ним то всё и произошло.
Как бы между прочим, обмолвился отец Алексей, что он любил свою попадью — душевно.
Двоякое слово.. с оскоминкой — платонизма. В настоящей любви, и тело — тоже, душа. Но когда любят только душой… это чуточку неполноценная любовь.
Может это и было тем неприметным грехом, который и погубил 6 детей?
Попадья любила его всем своим существом… а он — «душевно». Зато спал с ней, видимо, от всей души, и от всего тела.

Когда Якову было 10 лет, он однажды ушёл в лес и провёл там всю ночь.
Вернулся — сам не свой. Весь смутный, весь — в себе. Говорил, что встретил там странного зелёного человечка, горбатого, с бородкой, который угостил его орешками.
Дальше, в рассказе, будет важный образ причастия в церкви, и поэтому я хочу подчеркнуть важность образа этих орешков: это было словно.. языческое причастие.

Кто был этот зелёный человечек? Понятно, не инопланетянин. Где вы видели горбатых и седых инопланетян? В России, разве что (шутка).
Может это был леший? Пан? Душа природы милой?
У Пана и чёрта, кстати, много общего и в первые века христианства, его изображение приравнивались к дьяволу.
Для Тургенева, как пантеиста, это очень важно.

Прошло несколько лет. Яков вырос и поступил на семинариста.
Но некая смутность и задумчивость, в нём остались.
И вдруг он пишет отцу: не могу я так больше. Не моё это. Хочу быть врачом и помогать людям.
Заметьте тонкую параллель: священники — врачеватели душ, врачи — тел.
Храм леса и причастие орешков, и храм религиозный и причастие хлеба.

Словно есть два бога и они борются друг с другом.. в сердце человека.
А может это ложное, «человеческое», изуродовало и разлучило два родных понятия? То, лесное и природное, демоническое, и - небесное?
Так порой в любви бывает, когда мы мучаемся и терзаем себе сердце ложными сомнениями, грехами и страхами, и растёт в нас, как тень от фонаря — огромное чёрное существо, которое больше нас и больше деревьев.
Я к тому, что данный рассказ тем и любопытен, что его интересно прочитать с разных ракурсов: демонического, психологического, мистического и т.д.

Как там у Тютчева? И свет во тьме греха — жжёт, как в аду.
Даже самая светлая мысль, даже любовь и бог — могут жечь адом и свести с ума.
Вот и Якова нашего, мучила некая мысль, эта размётанность и распятость души, между двумя религиями — «лесной» и «человеческой».
Так мучаются порой в выборе между двумя возлюбленными.
Это совершенно изувечило душу Якова: он написал отцу, что бросает и университет.
Приехал к нему — совсем никакой. Словно лица на нём не было: есть такие лица, замечали? Словно дерево без листвы в середине ноября: сквозь ветви шелестит ночь и звёздный ветер, так что на миг кажется, что космос виден сквозь ветви.

И тут то Яков всё и рассказал отцу: он уже долгое время видит возле себя — «Его».
Кого? Бога? Ну..  почти: дьявола. Но только это не лубочный дьявол, с рожками и копытцами: простой человек, только.. чёрный.
Мотив Чёрного человека Есенина, берёт свои истоки именно в данном рассказе, и поражают даже детали: когда отец повёл сына на богомолье, к одному святому в Воронеже, там наш Яков, вроде бы просветлел сердцем, ещё в пути, но в самой церкви, на исповеди, случилось нечто экзистенциальное: он весь преобразился и.. приняв причастие и не успев его проглотить — изверг его изо рта, ибо дьявол вдруг вырос словно из под земли перед ним и впервые заговорил.

Совершенно невозможная вещь, даже в мире религии: дьявол шёл со священником и его сыном.. на богомолье.
Впрочем, вполне себе русская история. Если бы ещё на пригорке, в теньке, под вязами, они останавливались и кушали пасхальные яички и играли в дурачки, было бы совсем — по русски и весело.
Но что бы дьявол появился в церкви… это невозможно. Так кто же появился в храме? Кто говорил в доме божьем?
Неприкаянный призрак души природы, отверженной и поруганной? Или Пан? Или чёрная измученная душа человека? Сверх- Я души, опалённой?
Помните мучительную строчку в стихе Есенина? Тело, Христово тело, выплёвываю изо рта!!

Ну и какой же Тургенев, без любви?
Недалеко от дома священника, жила Марфа, вдовая и молодая ещё девушка. С ней и познакомил, священник, сына.
И вот тут прелестна вечная дуэль, первая дуэль на земле, между прочим: между сердцем женщиной и — дьяволом.
А может — богом? Это тоже первая дуэль. Точнее — вторая. И тоже, в главной роли — женщина. Ибо для неё любовь — это бог (в одной женщине правильно преломились слова Евангелия: любовь — это бог, а в мире мужчин, искажённом: бог — это любовь: что верно только наполовину).

Часто виделись Яков и Марфа… и Марфа худела, таяла как свечка, а Яков словно бы светлел душой.
Любовь женщины творит чудеса: она воскрешает из мёртвых!!
Я сам это ощутил в жизни: правда, мой смуглый ангел? Я ведь до встречи с тобой — был словно бы мёртв. Судьба была мертва и тлела.
Впрочем, как и сейчас.. без тебя.
Хоть к священнику веди. Нас… тайно повенчать. К лесному отшельнику. Где-нибудь в Японии.

Кстати, вспомнил, как после одного случая в детстве, (мне было 6 лет и я встретился с дьяволом, назовём это так: я не шучу — у меня даже поседела прядь волос на виске), я стал сильно заикаться — до сих пор не прошло, хотя выровнялось, но когда волнуюсь, то начинают заикаться, но чуточку грациозно, как говорят девушки, по крайней мере.
Куда меня только не водила мама! И к психотерапевту, и в логопеду, и даже к священнику. Но больше мне запомнился поход к старой знахарке в деревне.

Меня окуривали свечками, шептали заклинания в сердце и ладони, в лицо и в спину, заклинания, похлеще чем в Гарри Поттере (боялся превратится прямо там, не то в травку, не то в лягушонка).
Потом жгли спички и бросали в воду, которую я должен был дома пить: 3-х литровая банка. И купаться в ванне с солью: пачка соли. В темноте и при свечах. Жуть..
Старший брат подшучивал — доводя меня до слёз), что я одержим древним демоном и ещё неизвестно, кого изгонят: дьявола из меня, или меня.. из дьявола.

Но что то сорвалось между Марфой и Яковом, и он снова стал «темнеть». Бежал от себя и жизни.
Может Марфа стала перетягивать его в религию, сделав ошибочный шаг в сторону, от вечной религии — любви?
Как там у Есенина? Чёрный человек, чёрный человек, на постель ко мне садится, чёрный человек, спать не даёт мне, всю ночь..

Знакомо, к сожалению. Сартр бы на это сказал: у меня в груди, дыра — размером с бога.
После этого, Яков, словно бы жил уже не на земле, а где-то за 1000000 световых лет от Земли, в далёком космосе, и даже входя в церковь, он не умилялся на красоту божью, а лишь тихо ухмылялся…
Быть может, так в Конце света будут грустно улыбаться цветы и алая листва, смотря на опалённую и пустую землю: ибо ни человека уже нет на земле, ни бога..

И всё же, в рассказе есть капелька света. Но — смуглая, как я уже сказал.
Так порой ночью, во время бессонницы, задернешь шторы, что бы ничто не проникало в спальню, ни бредовый свет реклам, ни свет фонарей, ни свет холодных и быть может, давно умерших звёзд.

Ляжешь в постель, помолишься, по привычке, в бессонницу, смуглому ангелу из Москвы и.. с улыбкой заметишь, как в шторной прищуринке, всё же сквозится капелька света: общего света мира, мира — сузившегося, словно зрачок перепуганного ребёнка, потерявшегося в лесу, в маленькую капельку звёздочки: кап, на лоб..
Может от такой капельки, в конце света, мы и проснёмся под землёй?
Я от такой капельки, или от мохнатого удара лапкой Барсика по носу, просыпаюсь каждое утро, о мой смуглый ангел: просыпаюсь из смерти, в мир забытья, где нет тебя, умираю и седею за день, и снова умираю, и всё по новой..

После причастия в церкви, Яковым, его отец как бы между прочим, то тут то там, сравнивает его поведение с животными: то с зайцем, который бежит от него и от церкви, в природу, то с тигром и гиеной.
Словно луч света коснулся улыбчивой трещинки на витраже в церкви и зацвёл, распался на солнечные зайчики цветов: вы видели когда-нибудь, как солнечные зайчики молятся в церкви?

Это чудо… я один раз видел. Меня больше изумило, что все проходят мимо этого чуда, не замечая его и не улыбаясь ему.
Впрочем, один ребёнок, шедший с красивой, смугленькой мамой своей, вроде заметил и улыбнулся.
Такая же евангелическая улыбка была и на лице Якова в конце рассказа и на лице Марфы.
Правда.. при грустных обстоятельствах. Грустных — для людей. Но не для травки.
Как там у Есенина?

Картинка не совсем подходит к рассказу, но.. если прищуриться, и, возможно, подумать о чём то другом, тургеневско-аксаковском, то очень даже подходит. Правда, мой смуглый ангел? Почти наш портрет..
По крайней мере, она мне очень нравится.

Если бы через 100 или 200 лет, люди отрыли могилу героя данного рассказа и обнаружили худенький, робкий скелет, сжимающий в руках на груди — засохший цветок, то подумали бы, что здесь скрыта какая-то романтическая история любви.
Да, быть может, это самая катастрофическая ошибка в смысле понимания произведения: этот удивительный рассказ, не столько о безумии, сколько — о любви.
Мне нравятся такие люди как Гаршин. Чуточку не от мира сего. И.. Того.

Такие не долго живут на земле. Они словно живые воплощения Алёши Карамазова, Князя Мышкина, Кириллова, из Бесов, этого мученика мысли и человеческого счастья.
Если бы Дон Кихот выжил после дуэли с врагом, он бы сошёл с ума и его поместили в дом для душевнобольных и он бы проснулся… героем рассказа Гаршина.

Да, мне нравится думать о таких как Гаршин. Он — свой человек. Мысли о таких людях, так же блаженны и светлы, как если бы мы прочитали стихи Пушкина или прослушали Рахманинова.
Все мы знаем, что Гаршин покончил с собой, бросившись в лестничный пролёт.
Все мы знаем, что он позировал для Шишкина, в его картине Иван Грозный убивает своего сына.

Но мне больше нравится вспоминать, как в универе, на вскрытии лягушонка, он так был ошеломлён этим распятым лягушонком и его болью, что… стал зашивать его, к изумлению студентов и преподавателя.
Вспомнилась моя учёба на ветеринарном. Как я подговорил подругу выпустить всех лягушат и мышат.
Было весело. Кабинет превратился в чудесную палату для сумасшедших.
Меня вызвали к декану.

Мне нравится вспоминать, как Гаршин однажды встретился с Толстым.
К этому моменту Гаршин бредил счастьем всех людей, и его считали сумасшедшим. А Толстому.. понравились его планы по счастью всего мира!
Уехав от Толстого, он у первого встречного крестьянина купил лошадь,на последние деньги и поехал проповедовать счастье. Как Дон Кихот. Пока его не упекли в дом для сумасшедших.

Собственно, так и начинается рассказ: в больницу для сумасшедших привозят нашего безымянного героя: почему безымянного? Потому что на его месте можем оказаться — мы. Он — это мы все. Те, кто бросил вызов этому безумному миру и его нелепым истинам.
Интересно, какой идиот придумал, что нужно искать истину и найдя её  — рабски следовать ей?
Даже Христос стыдливо молчал, когда Пилат его спросил: что есть истина?
Это же так очевидно: в безумном и жестоком мире — истины, не менее больные и ущербные, и что есть лишь одна истина — любовь, и всё то что противостоит любви — безумие, ложь и тьма.

Кстати, улыбнул меня термин 19 века, в рассказе: сумасшедшая рубашка. Это так о смирительной.
Мило. Сразу вспоминается мой утренний шкафчик. Открываю.. а там напрочь безумные брюки, галстук вообще невменяем. Про тапочки я молчу: они словно пытаются куда-то убежать из последних сил, и, видимо думают, что они —  солнечные зайчики (разумеется, невменяемые), а быть может — прекрасные цветы. Идиоты, блин.
Хотя, какой хозяин, такие и тапки, как говорится (ну где так говорится, Саша!).

Гаршин потихоньку погружает читателя в ад.
Нашего героя ведут в ванную, которая больше похожа на мрачный склеп: её стены и потолок выкрашены в красный цвет и две ванны словно бы вросли в пол, и похожи скорее на могилы, открытые в день Страшного суда.
Думаю, цветовая гамма данной комнаты, стала решающей для последнего безумия нашего героя.

В таких «ванных» обмывают трупы. И делают это более нежно, чем здесь, обмывая живых, словно не считая их за людей.
Замечали исконный расизм «человеческого», когда к больным людям мы порой относимся не так как к нормальным (нравственную дистанцию выдерживаем), словно мы теряем границу, где у них заканчивается душа и начинается тело, и потому можем ненароком им причинить боль, и тем самым понять: что мы потеряли уже давно эту границу и живём мёртвой жизнью.

Вот и банщики, словно уже не считают больных — за людей. Словно их тела — умерли 1000 лет назад и давно уже стали травой, цветами, кирпичами, которые можно с улыбкой морали бросать и разбивать об стену.
У Достоевского, на Том свете, не было ни ада ни рая, а была лишь покосившаяся банька с пауками.
У Гаршина — это обычные банщики, точнее — ревностные и тупые служители «системы». И не важно, эта тоталитарная система называется — государство, мораль или, жизнь.
Они похуже пауков из сна Свидригайлова.
Они будут мучить, мыть насильно, как вещь, выжигать что то у вас на голове, словно помечая, как в конце света, как на овце делая - тавро.

Собственно, этот инфернальный поход в «баньку», стал посмертным опытом души: нашему герою показалось, что он умер от страданий и потерял голову. Буквально.
Всё дальнейшее в рассказе — часть этой парадигмы: смерть — как безумие. И жизнь «нормальных» людей, как  — безумие и смерть души, свыкшейся с бредом этого мира и отрекшейся от себя и любви.

Что нужно сделать с тайной, которая может разрушить хлипкие, чеширские декорации этой безумной жизни, возведённой  монстрами морали, эго, гордыни, страхов и сомнений?
Упрятать в дом для душевнобольных  — эту истину.
Собственно, мы фактически видим апокриф второго пришествия Христа, в декорациях психиатрической больницы.

Декорации, Гаршин создаёт мастерски.
На втором этаже больницы, находится отделение с женщинами: от туда доносятся стенания и крики, иногда  — диковатые и диковинные песни.
И мне подумалось: а может это описание макрокосмоса?
Отделение женщин на верху — это ведь жизнь ангелов. Наше сумасшедшее небо. Ангелы.. в смирительных рубашках расхристанных крыльев..
Я верю именно в такой рай. Иначе нельзя объяснить мрачное безумие этого мира.

Да так и поэтичней, правда, мой смуглый ангел?
Порой в ночи, когда не спится, я обернусь в пододеяльник, как в смирительную рубашку, туго-туго (так на небе пеленают в крылья, несчастные и влюблённые души, которые не могут забыть земную любовь и променять её на ласковый бред небесных чудес), и жду письма от тебя, на телефон..
И телефон оберну в рубашку свою: напрочь безумный телефон, бредящий одной тобой, травкой и ласточками, цвета твоих милых глаз..
Порой я оборачиваю в рубашку и своего Барсика. Но ему это почему то нравится.
И вот, сидим в постели, нежные, голые и влюблённые — я, Барсик и телефон мой, и бредим тобой, о моя московская красавица..

Любопытен диалог нашего безымянного героя (фактически, это образ души, а душа в всех людей — одна, это тела, разные, и потому именно тела быть может и являются настоящей душой, пусть и грустной, озябшей) с врачом, который напоминает.. диалог Христа с Великим Инквизитором.
Врач улыбается, когда наш больной герой рассказывает ему, что нашёл Ту самую мысль, и теперь ему уже ничего не страшно и ему всё равно, где он: в доме для сумасшедших, на Мадагаскаре, на Луне или в 28 веке.

Он — во всех веках себя ощущает. По сути, это чистейшее христианство души. Основной постулат подлинного поэта: у поэта нет своей души, для себя: он — это боль вон той птицы, которую мучают дети, он — красота сирени и улыбка одинокой женщины в вечернем кафе.. Он — взгляд Джордано Бруно, идущего к костру, он — мотылёк, нежно спутавший луну и окно на 23 этаже, искренне думая, что он, мотылёк-непоседа, порхает уже на луне, а может и дальше..

Кто то среди читателей скажет: да он же напрочь безумен и опасен! (я не про мотылька-непоседу). Он слышит как разговаривают с ним, клёны и звёзды!
Для него звёзды — как друзья! Да он же ненормальный!!
Вспомните себя во время любви, как ласково оживал для вас целый мир и вы могли понимать язык цветов, звёзд, вечернего дождя, даже беседуя с ним или разговаривая с одиноким котёнком на улице.
О мой смуглый ангел… я ведь иногда читаю стихи о тебе, одиноким кошкам и собакам и клёнам в парке. Ты не ревнуешь? С клёнами я даже иногда обнимаюсь. Про кошек я уже и не говорю..

Нет, это не совсем больница. Это какой то.. ковчег. Тут собраны все: и те кто умерли и кто воскрес. Кажется, что вон в той комнатке, никого нет, и там лишь на подоконнике проросла травка и порхает мотылёк-непоседа.
А может это.. особо буйные и самые безумные? А может это настоящие поэты..
Впрочем, это уже моя фантазия придумала. Правда, мой смуглый ангел? Или твоя улыбка водила моей рукой?

В саду больницы, есть почти райский сад, где прогуливаются больные.
Чудесный символ, кстати, особенно если прищуриться сердцем и представить, что реальный Эдем был таким и в нём ходили… грустные ангелы в смирительных рубашках.
Может и змий был.. больным? Несчастный, который бредил бог знает о чём и быть может умирал и просил о помощи..

В этом Эдеме у психбольницы, вместо Древо Познания Добра и зла, был — жёлтый цветок, в самом центре сада.
Как мне кажется, читатели и литературоведы недооценивают именно его, как дети на мороженое, набросившись на красный цветок, который пока что скрыт ото всех.
Этому жёлтому цветку чуть ли не поклонялись, как богу. Цветок- солнце.
А может.. именно оно и было источником зла?
Это же страшно, например, ослепнуть и жить с драконом, и искренне думать, что ты живёшь с неким небесным существом.
Быть может, через 3000 лет, то, чему мы сейчас поклоняемся — мораль, человечность, эго — признают как самых страшных монстров в истории человечества, равно изувечивших и бога и любовь и душу.

Но нашего героя привлекли не прекрасные цветы, которым был полон сад, как небо, звёздами, и даже не этот удивительный и странный жёлтый цветок: нет, его привлекли в стороне от всего этого, в заросшем и неухоженном месте — три кустика мака.
Так раненые ангелы порой стоят в сторонке от всего, от мира и даже.. себя, наблюдая за жизнью, которая проносится мимо них.

Всего то и нужно было… проявить любовь и расчистить это место, дать жизнь и крылья — кустикам мака.
Кстати, Гаршин тонко играет: наш герой не спит ночами и худеет… как от любви, бывает, худеют и не спят.
А мак — это же символ сна. Фактически, то, в чём он жизненно нуждается. Как мы порой таинственно нуждаемся в устах, руках и голосе любимого человека, гораздо больше чем в воздухе и еде, словно мы чуточку умерли и живём жизнью души, а не плоти.

Как так случилось, что именно этот невинный ангел-цветок, исказился в бедной головушке нашего героя, что он стал считать его — дьяволом, высшим злом, и если он с ним сразится, (тема Дон Кихота: у того были мельницы, словно крылья дракона, а тут — лепестки… так похожие на сладостные и дурманящие губы любимого человека), вырвет их, то зло на земле будет побеждено и люди преобразятся.
Очень заманчиво прочитать данный рассказ, как русский апокриф Маленького принца Экзюпери.
Красный цветок, разумеется — это инопланетянин: любовь, прибывший на эту безумную землю. И наш герой — тоже, не от мира сего.

И словно в стихе Гейне, в бессмертном переводе Лермонтова (Они любили друг друга так долго и нежно), они встретились на земле… и не узнали другу друга. И та мука любви, которая терзала их на далёкой звезде — продолжилась и на Земле.
Фактически, мы видим дивно деформированное мышление Кириллова, из Бесов Достоевского, который мечтал убить себя, вызвать бога на дуэль — воления к жизни, чтобы претворить и изменить на века само вещество человека, чтобы времени больше не стало и все были счастливы и.. все были — боги.
У героя рассказа, та же мысль Кириллова, только с чёрного входа.

Это высшая трагедия души, когда все её силы, её вечная любовь к человечеству, истине, богу… направлена на нечто ложное, быть может, на убийство — самого прекрасного, что есть на земле.
И в этом смысле мы видим гениальное переосмысление Гаршиным, вечного мифа об Амуре и Психее, который все мы знаем по сказке Красавица и чудовище, и — Аленький цветочек.

Это же экзистенциально страшно и невыносимо.. когда мы отрекаемся и увечим то — для чего мы созданы, увечим нашу любовь, под наговорами безумия ли, или морали, страхов, сомнений, эго, считая, что мы на самом деле всё делаем правильно и боремся с чем то тёмным, греховным… а на самом деле, мы просто  увечим любовь.
В парадигме рассказа, мы видим совершенный ад религии, то — от чего Достоевский мог впасть в мрачнейший приступ эпилепсии: пришествие Христа и.. самоубийство Христа, сошедшего с ума от мрачной тупости и жестокости людей.

Да, борьба нашего героя с цветами алыми, это вечный мотив борьбы сердца — со своей любовью.
Борьба с волей бога, с небом — в груди.
И словно в русских сказках, мы видим, как грустно цветёт число три, — три раза ходил наш герой к кусту и сражался с ним, убивая потихоньку его.
Вот так вот, тайком.. в ночи, убегая через окно, в лунную ночь, уходят не на борьбу со мировым злом: на свидание к любимой так уходят!!
Правда, мой смуглый ангел?
Я как психбольной, к изумлению читателей, через окошко своих странных рецензий, пробираюсь к тебе, и стою на 23 этаже у твоего милого вечернего окошка, как влюблённый лунатик, поющий серенаду… вместе с синичкой и дождём (легендарное трио!).

Кстати сказать, интересный синестетический сдвиг в плане нравственном, описан в рассказе.
Когда душа или судьба деформированы внешними условиями, тесными, не дающими душе и судьбе — быть, то их витальность смещается в сторону от себя, чуточку покидая тело, как душа.

Так, у заключённых в тюрьме или у инвалидов, может таинственно, как аленький цветочек, просиять та или иная вещь, до которой трудно дотянуться: мечта ли это, книга на верхней полочке, синичка, каждое утро прилетающая к окну, или.. любовь, письмо любимого человека, который давно уже не пишет.
Ведь мы порой склоняемся над таким письмом, как аксаковское одинокое чудовище, над аленьким цветком.
Так Кириллов, на своём чердаке — молился всему: даже паучку.. за иконкой.

Так я однажды, в 6 или 7 классе, спрятался на перемене с пацанами в подъезде одного дома: раскуривали косячок.
Но мне было так дико это, что дети, курят наркотики (не помню, где его достали), что тьма лижет их сердца, словно зверь, а они улыбаются и не понимают этого (двое из этих мальчиков, не доживут до зрелого возраста: погубят наркотики).
Один мальчик, затянулся косяком и оглянулся на меня: Шура… и ты здесь? Ты же с нами не ходишь? Ты как лунатик, сам по себе.
Хочешь косячок?
Я побледневшим голоском сказал: хочу..

Тогда я почему то думал, что в этом косячке — вся тьма и зло этого мира, и я должен спасти ребят.
Я взял косячок.. улыбнулся, поднёс его к губам, и.. со всех ног, побежал с косячком, в водовороте ступенек на улицу.
Не знаю, что обо мне подумали. Я закопал эту мерзость и зло где то на другой улице, под высоким клёном (долго бежал, думал — что гонятся за мной. Когда обернулся — за мной бежала лишь старушка, да и то, наверно, на трамвай)
Потом меня жизнь покачала на волнах. В моей судьбе и груди зацвели алые маки. Один из этих мальчиков, в студенческие годы, познакомил меня с героином.
То были чудесные времена рэйва и клубного хардкора.

Но мне хватило воли не долго дышать этой тьмой.
О мой смуглый ангел… никакая ломка не сравнится с моей безумной тоской по тебе!
Взять бы твою ладошку милую, и поднести к лицу, как дивный цветок.. и просто дышать тобой, дышать без конца.
Словно я нахожусь на далёкой и тёмной планете, где разбился шлем и воздух покинул меня, как душа, и лишь твоя ладошка, словно цветок… твои губы милые… они как кислородная маска для меня.

p.s.

Просто маки растут из груди,
Просто письма молчат и болеют,
Просто в спальне идут вновь, дожди,
И постель, как запястье, алеет.

Просто.. просто.. я умер давно,
И тобою мы бредим, с постелью..
Из груди лунатических снов
Вновь цветут в темноте, асфодели.

Вжижек Травка (Польский поэт 19 века, сошедший с ума от любви)

Рассказ «Красный цветок», написанный в 1883 году,  основан на психическом недуге автора, которому он был подвержен ещё в подростковом возрасте.

Все действие происходит в больнице, а точнее в психиатрическом отделении.

Пациент попадает в клинику для душевнобольных и считает всех вокруг мучителями и слепцами. Больной видит источник мирового зла в цветках мака, который растёт под окнами его палаты . Он пытается истребить их, думая, что эти алые цветы вбирают в себя все мировое зло, что они так красны оттого, что впитали в себя невинно пролитую кровь. И каждая попытка ухудшает состояние главного героя и наступает логичный финал.

Этим произведением автор хочет показать, как человек может довести себя до сумасшествия. В какой-то степени рассказ автобиографичен, ведь сам Гаршин умер в 33 года, измученный приступами психического заболевания, бросился в лестничный пролет и разбился... через 5 лет после написания "Красного цветка".