Цитаты из книги Обломов

Здесь родились, век жили, здесь и умереть надо.

Жизнь есть жизнь, долг, обязанность, а обязанность бывает тяжела.

Другой жизни и не хотели, и не любили бы они. Им бы жаль было, если б обстоятельства внесли перемены в их быт, какие бы то ни были. Их загрызет тоска, если завтра не будет похоже на сегодня, а послезавтра на завтра.

Зачем им разнообразие, перемены, случайности, на которые напрашиваются другие? Пусть же другие и расхлебывают эту чашу, а им, обломовцам, ни до чего и дела нет. Пусть другие живут, как хотят.

Отцы и деды не глупее нас были.

Но как огорчился он, когда увидел, что надобно быть по крайней мере землятресению, чтобы не прийти здоровому чиновнику на службу, а землятресению, как на грех в Петербурге не бывает...

Чем же я виноват, что клопы на свете есть?- сказал он с наивным удивлением. - Разве я их выдумал?

Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять -то даром?

- Тебе, кажется, и жить-то лень? - спросил Штольц
- А что, ведь и то правда: лень, Андрей.

— Да не человек приходил, горничная, — с невозмутимым хладнокровием отозвался Захар.

"Сочиняет, пишет письма, даёт уроки, получает деньги, и этим живёт!" В самом деле, какой позор! А они, - он опять указал на предков, - получали, ничего не сочиняя, и проедали весь свой век чужое - какая слава!..

Вы думаете, что быть грубым - значить быть простым и натуральным, а я думаю: чем мягче человек, тем он больше человек.

Оставив себе одну животную жизнь, «новая сила» не создала, вместо отринутого старого, никакого другого, лучшего идеала жизни.

Новое учение не давало ничего, кроме того, что было до него: ту же жизнь, только с уничижениями, разочарованиями, и впереди обещало – смерть и тлен. Взявши девизы своих добродетелей из книги старого учения, оно обольстилось буквою их, не вникнув в дух и глубину, и требовало исполнения этой «буквы» с такою злобой и нетерпимостью, против которой остерегало старое учение.

Иван Иванович — человек, какими должны быть все и всегда. Он что скажет, что задумает, то и исполнит. У него мысли верные, сердце твердое – и есть характер. Я доверяюсь ему во всем, с ним не страшно ничто, даже сама жизнь!

За ним всё стояли и горячо звали к себе - его три фигуры: его Вера, его Марфенька, бабушка. А за ними стояла и сильнее их влекла его к себе - еще другая, исполинская фигура, другая великая "бабушка" - Россия.

Самые скучные, необходимые занятия не казались ему сухи, а только необходимы: они входили глубже в основу, в ткань жизни; мысли, наблюдения, явления не складывались, молча и небрежно, в архив памяти, а придавали яркую краску каждому дню.

Очень жалею, если вам не нравится этот мой "рисунок", но дайте мне свободу рисовать жизнь по-своему.