Цитаты из книги Австро-Венгрия. Судьба империи

"Многонациональная армия была изначально создана как организм наднациональный, и, несмотря на ее внешнюю немецкость, какие-либо проявления национализма в ней не должны были иметь места. Главным сторонником и защитником этого принципа считался император", - пишет чешский военный историк Иван Шедивы. Он прав: Габсбургам удалось воспитать такую традицию лояльности военных правящей династии, что недовольство крайне редко принимало форму открытого неповиновения. Каковы бы ни были их личные успехи или неудачи на поле брани, Габсбурги всегда относились к армии с особым вниманием, а солдаты монархии, в свою очередь, воспитывались в духе преданности царствующему дому.

Именно эта лояльность военных избавила Габсбургов от кошмара Романовых или испанских Бурбонов - организованных гвардией дворцовых переворотов, которые весь XVIII век сотрясали Россию и почти все Х1Х столетие - Испанию. Австрийская, позднее - австро-венгерская, армия была инструментом в руках власти, но не соперником власти и тем более не самой властью.

..война сделала противоречия между народами неразрешимыми. Но до лета 1914 года - и это важно понять - для Австро-Венгрии оставались открытыми все пути. Мало кому сейчас придет в голову считать "неестественными" и называть "лоскутными" такие государства, как Швейцария, Испания и даже Великобритания, - хотя с этнической, исторической, правовой точек зрения они подчас почти так же разнородны, как монархия Габсбургов, о которой столь часто и столь самоуверенно говорят как о неестественном пережитке прошлого. Рассуждая о проблемах народов Австро-Венгрии, разумнее удовлетвориться открытой концовкой - как это делает французский историк Виктор-Люсьен Тапье: "Нельзя убедительно доказать ни то, что крах габсбургской системы был неизбежен и стал следствием внутренней дезинтеграции; ни то, что ее выживание обеспечили бы центростремительные силы, не испытай монархия удара извне. Речь идет о том же вопросе, который часто задается о Римской империи: стал ли Рим жертвой внутреннего истощения или был убит?"

Неверно представлять себе Австро-Венгрию как государсrво, из-за межнациональных противоречий вечно балансировавшее на грани гражданской войны. Да, не раз эти противоречия приводили к острым ситуациям. В Праге из-за чешско-немецких конфликтов дважды (в 1893 и 1897 годах) вводилось чрезвычайное, а один раз (в 1908 году) даже военное положение. В Лемберге (Львове) в мае 1908 года нарушения в ходе предвыборной кампании, связанные с борьбой польской, украинской и русинской (так называемой "москвофильской") общин за места в рейхсрате, привели к акту политического террора: украинский студент Мирослав Сычинский застрелил императорского наместника графа Анджея Потоцкого. Последовали столкновения поляков и украинцев. Можно привести и другие подобные примеры. Но по сравнению с европейскими соседями пестрая Австро-Венгрия со всеми своими межнациональными неурядицами выглядела спокойной страной. Здесь не было ни кровопролитных социальных конфликтов вроде Парижской коммуны 1871-го или русской революции 1905 года, ни политического террора, схожего по интенсивности с народовольческим или эсеровским, ни переворотов вроде тех, что сотрясали Балканы, Испанию и Португалию. Даже казнили в дунайской монархии на рубеже XIX и ХХ веков заметно реже, чем в Британии, Франции или России.

До 1914 года, когда мировая война резко обострила все имевшиеся в Австро-Венгрии противоречия, габсбургская государственная традиция и созданная в ее рамках модель политического и национально-культурного равновесия - об этом позволяют ясно судить документы эпохи - представлялась большинству подданных императора пусть не идеальной, но вполне удовлетворительной.

Воспоминания многих знаменитых жителей Вены и других бывших подданных Авсrро-Венгрии производят парадоксальное впечатление. Подчеркивая насrроения декаданса, якобы столь распространенные в дунайской монархии и ее столице, эти авторы в то же время тоскуют по надежности имперского мира. Бурная культурная жизнь Вены на рубеже позапрошлого и прошлого веков сама по себе служит доказательсrвом того, насколько живым и развивающимся было тогдашнее общество, в котором модный сплин и дурные предчувствия сочетались с позитивистской уверенностью в том, что мир хоть и несовершенен, но познаваем пытливым человеческим опытом и подлежит постепенному улучшению на рациональных началах. Эrа философия вполне сочеталась с мировоззрением старой австрийской династии, привыкшей жить долгом и разумом в гораздо большей мере, чем чувствами или верой, - не забывая при этом, конечно, и о приятной, умеренно гедонистической стороне жизни. Вена времен Франца Иосифа удачно олицетворяла эти три начала: империю - монументальное Дело Габсбургов; рационализм устройства дунайской монархии, сочетавшей в себе традицию и новации, консерватизм и реформы; эстетику и уют как напоминание о быстротечности и суетносrи жизни, которая именно потому заслуживает того, чтобы пробовать ее на вкус размеренно и не спеша, будто легкое вино с виноградников венского района Гринцинг.

Настоящая империя - это не только попытка завоевателей навязать покоренным свое. Настоящая империя позволяет всем подчиненным ею народам жениться на ком хотят и молиться кому хотят, если при этом они сохраняют лояльность имперскому центру; настоящая империя управляет присоединенными народами руками их же собственных элит. Габсбурги демонстрировали это умение дольше любой другой европейской динасrии. Не случайно имперское государство поддерживало венский модерн: это направление творческой мысли было наднациональным, а значит, противоречило сепаратизму, укрепляя традиции универсализма. Психоаналитическая практика Фрейда, как и архитектурные проекты Вагнера, как и полотна и росписи Климта, вызывала живую общественную дискуссию, фокус которой сходился не только на проблемах творчества, но и на обсуждении "австро-венгерскости".