Отзывы о книге Котлован. Джан

Андрей Платонов никогда не был антиутопистом в прямом смысле этого слова. Но вспомнить этот сорт литераторов просто необходимо,чтобы выявить основную и, так сказать,техническую особенность платоновского творчества. Автор антиутопии волей-неволей вынужден придавать собственной фантазии наиболее правдоподобный вид, иначе он не сумеет обосновать связь своего детища с реальным положениeм вещей. "О дивный новый мир" остался бы хорошим произведением, но не столь волнительным, если бы заранее не было понятно, что он мыслится, как апогей для общества потребления. Андрей Платонов поступает иначе: чтобы создать достоверный, связанный с современной ему действительностью, рассказ он совершенно порывает с правдоподобием. Нет такого общества, которое сделало бы из самого обычного биологического медведя - подмастерья кузнеца, державшего обиду на кулаков и страдающего, вместе с другими персонажами странной безысходной тоской. Самая большая печаль нашего мира не заставит целую деревню заранее заготовить себе именные гробы и цепляться за них, как за единственную необобществленную ценность. Рассказать обо всем невозможно, но каждый штрих в этой книге потрясает. Платонов создает свой ни на что не похожий мир, но какая-то обнаженность абсурда, мертвенность, потенциальное понимание кому и зачем это рассказанно - пугает еще больше, чем прямая угроза. Во всей повести непрестанно сквозит нечто кафкианское, тот же бред, воспринимаемый всеми, как данность. Вспомнить хотя бы человека, который лежал в гробу и притворялся покойником, а когда ему заметили, что мертвые не шумят, он затих, радуясь, что угодил власти. Про поэтику Котлована можно говорить долго. Это совершенно иной подход, более наглядный, более интимный. Для размытых понятий, вроде "грусть", "беда", (а бедой назовут и сломанный ноготь и светопреставление) Платонов нашел совершенно другие слова, позволяющие копнуть глубже, а вместо ширм, красивых фраз, герои порой употребляют целые идеологические обороты.Стиль стал тяжеловесным, сложным и одновременно каким-то детским, наивным - стоит потрудиться и прочесть. Все персонажи - а положительных среди них нет (как вам девочка-сирота, цитирующая Ленина и призывающая уничтожить кулака как класс?) - мертвые души хх века. Но, как говорит в повести Никита Чиклин, ложась спать между двумя покойными товарищами: мертвые тоже люди. Люди, но изуродованные до самой высшей степени. И с этим связанна еще одна характерная черта повести: в самых жестоких сценах автор предельно краток. Если умирающую лошадь автор описывает так, что сердце сжимается, то убийства и побои он специально оставляет без комментариев, ибо нечего описывать - происходит самая обычная житейская вещь. В этом мире это не заслуживает внимания. Все персонажи - люди трагедии, им больше ничего не осталось, как мучиться тоской, и возлагать надежды на общепролетарский дом, ради которого стоит продать жизнь. Они как те вещи в мешке у Вощева - забытые, выброшенные за борт, утратившие смысл собственного бытия и живущие ради будущего социалистического oтмщения. В общем, повесть отличная. Даже я, давно пресытившийся всей этой болтовней под названием литература, был в полном восторге, и пребываю в нем до сих пор.

- Где же Вощев? - беспокоился Чиклин. - Чего он ищет вдалеке, мелкий пролетарий?

И вот сижу я, над клавиатурой склонясь, а пустота в голове звенит. Громко. И дело даже не том, что боюсь написать какую-то глупость. Нет, я же постоянно их пишу, говорю, совершаю. Просто оглушила меня книга, контузила. Пора бы уже привыкнуть, что русская литература часто сшибает с ног, но каждый раз валюсь замертво. Сейчас, например, накрыло со всех сторон. Это уже потом я прочитаю о книге:

«Котлован» считается одним из сложнейших произведений не только в русской, но и в мировой литературе. Каждый, кто внимательно прочитает повесть, поймет ее по-своему, а при повторных прочтениях будет постоянно открывать новые грани.

Не знаю, внимательно ли я читала, но при чтении мысли действительно метались, как куры по шоссе. Чего, наверное, и следовало ожидать. То казалось, что книга не что иное, как сатира на коммунистический строй. И это неспроста, потому что как иначе объяснить котлован, эту гигантскую утопическую стройку? А идеологический рупор Сафронова, бюрократа Пашкина, честного работягу Чиклина, активиста, бдящего днём и ночью, скорбного трудягу медведя? Символы лезли повсюду, как грибы после дождя. Та же милая Настя, к примеру, олицетворяющая новую молодую страну и её судьбу.

Мимо барака проходили многие люди, но никто не пришёл проведать заболевшую Настю, потому что каждый нагнул голову и непрерывно думал о сплошной коллективизации.

Очень показательно. С самой коллективизацией, кстати, тоже жуткое дело. Платонов рассказывает о ней местами смешно, но по сути очень страшно. Это какой-то особый приём, когда за улыбкой скрывается невыносимая боль. Это как у Кинга - весёлый вроде бы клоун с тесаком за спиной. Взять хотя бы все эти картины повсеместного поедания собственного поголовья животных, лишь бы те не достались колхозам. Мужики до упаду морящие собственный скот и поглощающие мясо, дабы не вести за собою в скорбь своих лошадок и коровок. Или совершенно дикие танцы на костях. Или метания всего села в попытках постичь суть происходящих в жизни изменений.

Люди не желали быть внутри изб - там на них нападали думы и настроения, - они ходили по всем открытым местам деревни и старались постоянно видеть друг друга; кроме того, они чутко слушали не раздастся ли издали по влажному воздуху какого-либо звука, чтобы услышать утешение в таком трудном пространстве.

Но это всё декорации. Внутри повести прожектор направлен на человека. Лично я увидела крепкую связку: жизнь - поиск её смысла - смерть. С самого начала книги утыкаешься в общую грусть жизни и тоску тщетности. Один из ключевых героев, Вощёв, занят поисками истины. Уставший от всего человек, которого ничего не радует. Он плывёт по течению, но свою цель не теряет. То его кидает на рытьё котлована, то в колхоз. Он соглашается на всё, чтобы найти этот самый смысл жизни. И всю дорогу, помимо тоски, возникает тема смерти: гробы, умершие товарищи, могила-котлован. Вощёв же собирает всяческий утиль, никому уже ненужные вещи, которые он бесконечно жалеет. Неужели, всё в мире тлен? Вот и Настеньке он говорит:

Трудись и трудись, а когда дотрудишься до конца, когда узнаешь всё, то уморишься и помрёшь. Не расти, девочка, затоскуешь.

И одним из самых важных моментов повести стал Платоновский язык. Мне заранее толсто намекнули, что он тут - одна из вершин русского словесного творчества, так что, можно сказать, я ждала красоты текста. Но одно дело - знать, и другое - узреть воочию. Однозначно с точки зрения средств художественной изобразительности, повесть нереально восхитительная! Так называемые индивидуально-авторские сочетания звучат как музыка. Но книга кончилась и

Музыка перестала, и жизнь осела во всех прежней тяжестью.

Любой человек это неуёмный источник энергии. Энергия может быть деструктивной, может быть конструктивной, может бесцельно кипеть внутри человека не принося ни вреда, ни пользы, пока на этого человека метеорит не упадёт, либо машина его случайно не задавит. Давно известный факт про эту энергию. Поэтому из года в год, из века в век, люди занимаются разными глупостями. Кто-то королей свергает, делает революции и на пограничном с эпилепсией состоянии доказывает о том, что политика вот тот ворует меньше, чем вот тот другой, а значит он лучше и, вообще, принцип эксплуатации людей такой-то лучше, чем вот тот. Другие бегают марафоны и качают бицепс до шестидесяти сантиметров, едят обезжиренный йогурт, пьют безвкусный зелёный чай и вообще веганы. Третьи крестиком вышивают и рожают детей, чтобы преемственность поколений не прекратилась и глупость не перестала свершаться на Земле. Четвёртые сидят в позе лотоса и не шевелятся, не думают, не дышат и вообще ом мелафефон бва кха ша. Пятые просто пиво пьют после работы и следят за катающимся по зелёному полю мячиком, рассуждая, как его надо правильно пинать и под каким углом, в те редкие моменты, когда рот от стакана свободен. И не надо никакого смысла. Вот же он! Всё неплохо, я так считаю, пусть бы оно так и было во веки вечные, нормально же ведь так всё, да? В конце концов каждый сам выбирает и потом сам отвечает за свой выбор перед богом, перед сатаной или перед вечной пустотой космоса. Но, всё было бы слишком просто, если бы было так просто, — и придумали человеки Смысл. То есть они его не придумали, они как куры у Пелевина, которые знали слово "летать", но что, как и зачем — понятия не имели. Вот и со смыслом так: слово есть, а смысла нет. Идём дальше...

Дальше про мамонтов...

Из года в год, из века в век, эту неуёмную энергию пытаются обуздать другие предприимчивые люди у которых своей энергии может и не больше, чем у тех первых, но при этом ума и харизмы больше. Вот смотрят они на это и думают, — тут должна быть череда длинных непечатных слов в очень изящной и узорной форме, просачивающаяся буйным фонтаном сквозь пальцы фэйспалма, — что быть так не должно, без дела и без пользы всё это пропадает, аж сердце кровью обливается от этого хаотического движения биомассы по планете. Энтропия, говорят они. Организовать надо! И они пытаются направить чужую энергию в какое-либо русло, чтобы она приносила пользу кому-либо, чему-либо или хотя бы просто так без дела не выкипала. Чего энергию понапрасну растрачивать? Пусть пользу приносят. Одна беда, что просто так людей приносить пользу не заставишь. И тогда говорят этим людям, что есть так и сяк Идея, есть Смысл, есть цели высшие, будет великое будущее (на земле или на небе), но на него надо работать, а вы тут в грязи без дела копаетесь и клопов давите, какое же тут будущее, когда у вас и настоящего нет? Так к великому будущему не прийти, а само оно не приходит. Ну-ка быстро работать и развиваться в том или другом направлении, служить Идеи и искать Смысл! К тому же, люди обычно существа бестолковые и сами плохо понимают, что делать с энергией этой, а тут им говорят, — да ещё как убедительно говорят! — что делать, значит думать самим не надо, — а это же какое благо, когда думать не надо! — ответственности, значит, тоже нет на себе, ну и они ведутся на это, раз всё так просто и хорошо будет, а делать всё равно нечего. А чтобы люди работали и не сбивались на всякие размышления им заранее программу готовят и беспрерывно в мозги льют. Коммунизм! Капитализм! Раскулачивание! Светлое будущее! Рабочий класс! Социализм! Труд! Печеньки с трюфельной начинкой! Ну и всё такое. Лозунги должны быть громкие. Лозунги абсурдные по своей сути, но это и хорошо: их тогда никто не понимает и принимает на веру, типа, раз не понятно — значит сложно и умно, а это хорошо должно быть, ибо наше просто ни к чему не приводит, ну, нам так сказали же. Так и живём.

Люди ведь полтора миллиарда лет назад мартышками были и с деревьев кокосами в мамонтов кидались, если верить науке. Прошли эти страшные миллионы лет, но они как мартышками были, так мартышками и остались (некоторые правда подкрасились и причёски сделали, ноги побрили и всё такое прочее), хоть и взяли в руки гранату вместо кокоса, от чего ситуация стала только более накалённой. И поэтому надо было что-то с этим делать, и хорошо даже, что нашлись те, кто сказал что именно делать надо, а то не попусти сатана они бы все друг друга этими гранатами бы закидали и кончилась бы история совсем, а не так, как этот конец всякие постмодернисты объявляют. Так вот. Эти предприимчивые люди придумали религию, огромный институт церкви, придумали они государство и прочие структуры, всякие иерархии обозначили, другие же придумали революцию и контрреволюцию, гуманизм, идеализм и прочие ценности, лишь бы не работать на тех первых, ну и вообще для баланса и равновесия сил, а частично от безделья и необходимости временами менять парадигму, а то, знаете, приедается, новенького хочется же. И тут ещё при таком раскладе какой-никакой свободный выбор как бы получается ещё, а это уже демократия, что вообще неимоверно круто! Прогресс! Много чего придумать успели и те и другие, давно живём же на планете. И вот, к веку так двадцатому созрели идеи социализма и бурными потоками вдали по зажравшейся буржуазии с размаху по яйцам, которая от стольких веков спокойствия подрасслабила мешочки и за ситуацией следить перестала, за что неиллюзорно так по ним и получила, тяжёлым пыром пролетарского сапога. Царю голову сняли на всякий случай, религию отменили, богатство тоже отменили... вообще много чего отменили, освободили, так сказать, площадку для манёвра. Ну и начали придумывать, чтобы пусто не стояло.

Казалось бы — шикардос же! Но хрен там было. Столько лет жили и не тужили, всё по полочкам было: богатые — жируют, бедные — работают. Кажись идеальное мироустройство же, столько веков без особых сбоев функционировало. Но, внезапно, социализм. Коммунизм. Царя под расстрел, имущество делим и пошла-поехала пьянка гулянка с выпилом всех имущих элементов и возвышением неимущих на руины былых богатств. Только беда вот. Неимущие столько лет привыкли быть под крылышком богатых, под их чутким и суровым руководством, что оказавшись без этого крылышка малость подрастерялись. Дураки же, их никто не учил, а самим учиться времени не было. Делать что-то надо, а что — не понятно. Ходят, головы чешут, лбами стукаются в броуновском движении. Вот и стало, как в той сказке: пойди туда не знаю куда, принеси то, не знаю что. А тут ещё и старых хозяев не осталось, чтобы перстом величественным указали, и люди стали идти в непонятно где и делать непонятно что. Но тут быстро организовались новые на это место, только на всякий случай себя назвали по-другому, чтобы и их не постигла участь тех бывших, но посколь опыта не имели, то и руководить у них тоже вышло очень не очень так себе, но делать что-то всё равно надо было, поэтому они всё же стали топить народ массой бессмысленных дел, лишь бы заняты были и им в свою очередь головы не сняли. Чем бы пролетариат не тешился, лишь бы не буянил.

Логика вот какая, значит: имеем мы кучу пролов с неуёмной энергией, бьющей фонтаном из них, как говно осенью из канализации. И надо что-то с этим делать, а то они и нас, и себя и вообще всё к чёртовой маманьке уничтожат. А что делать — не понятно, но делать-то что-то надо, ибо иначе всё коричневыми массами забрызгает, а так, если показать куда бить, то может удобрит и вырастит чего. И начали их новые хозяева гонять по всяким заданиям, лишь бы энергия расходовалась и опасной не была. Сублимация типа, ага. Ну, идите там коммунизм постройте в отдалённой губернии или котлован выройте. А зачем? Ну господи, сатана и великий космос, мы-то откуда знаем зачем и вы тоже не думайте, делайте главное, а зачем это уже потом разберёмся, и вообще мир, труд, май, коммунизм, дискурс! ...и идите работайте уже. Ну или дом там построим потом, может быть. Только котлован большой ройте, очень и очень большой, чтобы со всего мира пролов собрать и туда заселить, а капиталистов поганых всех на плот и в море. Ну, прол существо простое. Ему сказали — он пошёл делать, а о смысле и не задумывается, ибо никогда о нём и не задумывался. Коммунизм строить? Да чёрт его знает, что это такое, но мы обязательно попробуем! Зачем смысл, когда есть работа? Наверное, смысл коммунизма это и есть работа, а если и не так, то мы всё равно попробуем, а там уже видно будет. Человеку вообще не свойственно думать, когда у его рук занятие есть, на чём, собственно, эти хитрецы и сыграли. Это бездельники думают, а те у кого работа есть — они не думают, ибо у них занятие уже есть и они в целом очень радостны и довольны, ну и тут массы, чтобы не оказаться на плоту, решили обязательно не думать, а то ведь, если думаешь, значит — бездельник, и всё хана тебе.

Таким образом работа и превращается в смысл, а вера в светлое будущее коммунизма подменяет собой догматы церкви, которая дюже крепко засела на этих землях. Коммунизм не терпит конкурентов (по необходимости "коммунизм" заменить любым другим словом)! И подменяет собой всё. Занятие это и есть смысл, при этом эта формула действительно работает, пока человек не потеряет это занятие и не задумается об этом. И в этот самый момент, как он задумывается об этом, он становится человеком опасным. Потому что вся система ставится под сомнение, а значит и смысл как таковой тоже становится штукой очень уж нестабильной и не настоящей. И опять человек у сломанного корыта. Это как у Достоевского с Великим Инквизитором было. Тут же ещё тема такая, что если человека усиленно занимать делами, то он особо разницы и не прочует, чем дела нынешние от дел тех отличались — дело оно и есть дело, и не важно, что именно ты делаешь, ибо делаешь же. Но это и не важно. Главное, чтобы человек занят был.

А. П.

Ференц Лист виртуозно исполнял на рояле импровизации на Шопена, так виртуозно, самозабвенно, что это скорее походило на спиритический сеанс, после которого он вставал из-за рояля совершенно опустошённый и бледный, чуть ли не падая в обморок. Постараюсь так же сыграть на романе Платонова — Котлован. Сыграть так, как никто ещё не играл в рецензиях на роман Платонова.

Бродский писал: если бы перевернув последнюю страницу «Котлована», можно было перевести психическую энергию в физическую, то первое, что следовало бы сделать — отменить существующий миропорядок и объявить новое время. Про психическую энергию Бродский чудесно написал. Мне в юности мечталось, что если бы все люди на земле, хотя бы на минуту соприкоснуться с Прекрасным, обнимутся в красоте поэзии Пушкина, мыслей Достоевского, нежности Рафаэля или Моцарта, то словно бы преобразится сверкающее вещество человека и жизни.

По ночам, в моей спальне происходит чудо. На моём ночном столике часто гостит Платонов, словно.. Ворон Эдгара По: я с ним разговариваю о любимой и гадаю на нём. На Платонове опасно гадать. Не так опасно гадать на книге «Апокалипсиса». Зато любовь словно бы размахивается до звёзд. Столик ночной, отблёскивает тьмой, так что кажется, лазурный томик Платонова как бы парит над полом, словно в томике Платонова скрыта какая-то последняя тайна о мире.

Моя постель одинока: в ней нет моего смуглого ангела. Порой, проснувшись среди ночи и по привычке гладя осиротевшую тишину простыни, я перевожу взгляд на потолок.. искренне ища там любимую: а вдруг она зачиталась перед сном Платоновым, и.. блаженно приподнялась к потолку? Моя любимая — лунатик, как и красота, истина, в произведениях Платонова, и.. как я, в жизни. Когда мне особенно одиноко ночью в постели, я беру в неё.. Платонова. Я сплю с Платоновым в обнимку, как с плюшевым мишкой в детстве, прижав к груди. Нет, я не просто сплю с Платоновым: я кладу лазурный томик на грудь и обнимаю его так самозабвенно, как люди перед прыжком с парашютом скрещивают руки на груди, словно встретили самое родное существо на земле и обняли его крепко-крепко..

В такой вот позе парашютиста-лунатика в постели, я лежу среди ночи и обнимаю Платонова, и радостно кажется мне, что я вот-вот оторвусь от постели и воспарю к любимой (свидание лунатиков у потолка!). Боже, с каким наслаждением в такие моменты я жду, когда моего носа коснётся робкая прохлада потолка.. Но потолок не касается меня, и тогда я поднимаю томик Платонова и касаюсь им носа, и улыбаюсь и говорю в темноту, потолку: я люблю тебя.. Потом снимаю с пальца кольцо, заворачиваюсь с Платоновым в парашют одеяла и лечу в шелестящую тьмой, бездну сна.

Бродский ошибался, когда писал в предисловии к американскому изданию «Котлована» Платонова, что рай — есть логический конец человеческой мысли, и дальше эта мысль не идёт. Ну да, для человека и души, мира, не идёт, но тайное, мучительное движение этой мысли разрывает нам грудь в любви. Это как детский вопрос: если поезд движется со скоростью света (300000 км. в секунду), и больше этой скорости ничего нет, то если перебегать с одного конца вагона, на другой.. к любимой, это будет больше скорости света? Для влюблённого, может и больше, но для любимой и поезда — нет. К чему я это.. Котлован Платонова я бы сравнил с Чёрной дырой, с коллапсом вещества и мысли: на горизонте событий этой чёрной умершей звезды, пространство искривляется и время бесконечно замедляется, пятится даже, время словно бы теряет вес и уже утрачивают смысл скорости: можно перемещаться рядом с временем, а не в нём.

В этом плане необычный язык Платонова, можно сравнить с искривлением света и пространства вблизи Чёрной дыры или массивных звёзд: искривляется само вещество слова, мысли, жизни. Есть не очень умные люди, которые читая Платонова, с высока возмущаются, что так не пишут по русски, это читать невозможно, что всё это устарело. Хочется «поздравить» таких людей: они мыслят одинаково со Сталиным. Тот тоже на рукописях Платонова писал: так не пишут по русски! Что касается частых аббревиатур из советского прошлого в романе Платонова, на которые возмущаются не очень умные люди (еле сдержался, прочитав пару рецензий, в которых унижают Платонова, называя графоманом и т.д.

Кстати, мне не очень понятно такое разграничение, к которому все привыкли: если человек в филармонии, при красоте мелодий Дебюсси или Рахманинова, ржёт в голос или самозабвенно ковыряет в носу, мы с полным правом, пусть и с грустной улыбкой можем назвать его — кретином, но если человек совершенно неадекватно и пошло ведёт себя в чтении, высказываясь в рецензии на публике, то мы это стесняемся называть своим именем), то это вовсе не хлам устаревший, и литературное варварство рассматривать их просто как музейный экспонат той эпохи: это так же преступно, как томик Пушкина подставить под качающийся шкаф. На самом деле, такие аббревиатуры, это словесная фиксация коллапса вещества и мысли, истории, времени, как у поверхности Чёрной дыры, более того, эти словесные конструкции — на самом деле — инфернальные монстры, пожирающие души и судьбы людей: комсгрдов из романа Платонова и монстр из романа Лавкрафта, имеют общую природу.

Но вернёмся к Бродскому и его идее Рая. У Платонова, — череп, это подполье души, её тайный котлованчик жизни, где искривляется бытие бога и человека, рая. Т.е — пока есть человек и пока ему «некуда жить, вот он и думает в голову», рай, бог и жизнь будут обречены и бесконечно уязвимы. Поясню тайный смысл этой цитаты и романа в целом: мы видим не просто ужасный эпизод из прошлого СССР, с драмой коллективизации (так смотреть на роман, значит просмотреть 95 % смысла его и красоты. Это вообще беда Платонова: его не умеют читать, от слова — совсем. Растерянный читатель мечется: как же воспринимать текст? как гротеск? сатиру? Антиутопию? Он пытается опереться на свой опыт чтения в прошлом. Но это ошибка. Платонов, как и Цветаева, Тарковский, Босх, Набоков — вне опыта прошлого: они самостоятельные планеты искусства), а экзистенциальную драму Сизифа, достигшую крайней степени солипсизма и апокалипсиса: драма жизни в том, что пока есть боль и душа (у Платонова они, как у Цветаевой, суть — одно), до тех пор человек вечно будет стремиться к небесам, а ангелы — будут падать с небес: будет вечный бессмысленный труд «жизни», милосердия и любви, и зло никогда не исчезнет, неискупятся ничьи грехи, и будет новый рай и новое грехопадение, с новым распятием бога. Котлован — как супрематическое изображение Голгофы. Если бы мы могли на миг стать героями романа Платонова, и посмотреть на звёзды, то мы бы увидели, что на дальних звёздах свершается всё тот же земной ад, и несчастный Христос, снова и снова распинается там и воскресает и снова сходит в ад: первый и совершенный котлован, на котором основано всё мироздание, и даже рай.

Цветаева писала в дневнике (её котлованчик души), что, быть может, на небесах есть своё тайное небо, куда дерзают проникнуть лишь немногие влюблённые, для кого и земная любовь и небесная — равно тесна. Здесь — Котлован земной: жизнь. Там — котлован небесный, вырытый в лазури. По сути, платоновский Котлован, это текстовая визуализация мунковского крика, но крик этот поднят на эсхатологическую высоту: кричит уже не человеческая душа, это было ещё и у Паскаля, когда кричал «мыслящий тростник», но кричит от боли — всё: человечество, века прошлые и грядущие, ангелы и боги, жизнь, милая природа и животные, и даже звёздная ночь (дарю этот мунковский образ Котлована — литературоведам).

Да, это один из самых мрачных романов 20-го века, размером со «Степь» Чехова, и всё же именно в этой безрассветной тьме, светит звёздочка одного из самых романтических и нежных образов во всей мировой литературе. Когда-то в юности, мимо гг романа, прошла прекрасная женщина. Она с нежной кротостью посмотрела на него.. что называется, в самую душу, как умеют только женщины, с первого взгляда, и он всего раз оглянулся на эту блоковскую незнакомку, мельком.. и таинственная женщина скрылась, став нежной частью вечера, шелеста листвы.. Юноша вырос, и в памяти сердца сохранил свет красоты этой женщины: он остался верен этой мгновенно блеснувшей красоте, как повенчанный муж (повенчан с мгновением красоты).

У него больше не было женщин и жизнь казалась пустой без этой женщины, словно это сама жизнь прошла мимо, и он заглядывал в лицо разных женщин, ища Ту Самую, и не находил и пустота жизни росла в его груди.. как котлован. Если вам пришёлся по сердцу этот романтический, почти евангелический символ верности (в Серебряном веке, его бы понял каждый, но сейчас другие времена, над таким могут и посмеяться), то вы романтик, как и Платонов. Да, Платонов такой же романтик, как и Лермонтов, Цветаева, Блок. Если вы не поняли всю трагическую красоту этого образа — лучше пройдите мимо Платонова.

Помните как у Сартра? — В моей груди дыра — размером с бога. Половина прелести этой цитаты в том, что её сказал атеист. Правда, в конце жизни Сартр уверовал в бога, но в своего, экзистенциального. В этом плане Сартр близок Платонову: у Платонова — квантовое мышление. Для него, бога — тотально нет в мире, что называется «с мясом вырван из мира», но одновременно, бог в мире есть: так в квантовой физике, одна частичка может одновременно существовать и на земле, и на далёкой звезде. К слову, это же касается и человека в космогонии Платонова, а это не менее таинственно и трагично, чем бытие или небытие бога.

Преступлением против прекрасного, было бы читать роман Платонова лишь в историческом контексте. Это всё равно что видеть в «Венере» Боттичелли, лишь ботаническую иллюстрацию, или в Карамазовых — бульварную драму. Не стоит бояться мрачности романа. В нём очень много поэзии, самой разной, в стиле хокку Басё (если бы он родился в России 20 века.. к русской фуфаечке прижимая лиловый цветок:

Звезда дрожит в ночном небе, словно в глубоком овраге — Распустился первый цветок сакуры..)

до вишнёвых вечеров мелодий Шопена, я уже не говорю о смуглой красоте полотен Мунка, Эриха Хеккеля. Наверно, в «Чевенгуре» «Джане» и «Счастливой Москве», поэзии чуточку больше, но в Котловане она особенная, как и юмор. Его тоже много. Юмор лунатиков в конце света.. Это роман не об ужасах социализма, это роман о тоталитаризме самой жизни, роман о душе и вселенском томлении по любви, без которой мир и грудь человека превращаются в тёмный котлован.

Спросим себя, как тот герой Платонова, мимо которого в юности, прошла прекрасная незнакомка: а разве мимо нас не проходила жизнь? Красота? Та самая любовь, грустно нам улыбаясь? Но мы не шли за «ней», мы вроде живём в достатке, счастье, в демократических идеалах.. но почему же по ночам мы так часто плачем в подушку и рядом с постелью и жизнью нашей словно бы ширится мрачным зрачком, огромная дыра, которую мы силимся не замечать?

Поэтика Платонова, как и Тарковского — иконописна. В прошлой жизни они писали иконы. Но это не та кроткая иконопись, какой она была на заре христианства, нет, это иконопись другой зари — эсхатологическая: словно бы незадолго до Второго Пришествия, когда само уставшее вещество мира, распадается и сквозь звериный лик человека и жизни, какой-то осенней синевой, сквозится бесприютная, вечная красота.. Я искренне не знаю, для кого такая иконопись была бы более чарующей: для атеиста, или для верующего. Хотя, если бы Платонов писал иконы, их бы.. точно так же запретили на века, как на полвека были запрещены его романы. Он вполне бы мог изобразить ребёнка-Христа, на руках не у Богоматери, а.. у кроткого и измученного зверя, ласково смотрящего в сонное, уставшее личико ребёнка.

На одной рукописи Платонова, Сталин написал: мерзавец.. сволочь! Ощущение.. что он писал на зеркале. А что написали бы ангелы на иконах Платонова? В космогонии Платонова — мир погас, как далёкая звезда, почти не виден человек и бог — размером с лучик дрожащей звезды, отразившейся в лужице тёмной. Скажем прямо: мир Платонова — это подробнейшее описание Чистилища, более подробное и страшное, чем у Данте. Платонов — это русский Данте. Но Данте не был в аду, он ему приснился, а Платонов — был. Вот с какой позиции нужно читать Платонова.

Боже.. я на целый час завис над первой страницей Котлована. Словно читал я его на далёкой звезде, где время течёт медленней и печальней. На первую страницу романа можно было бы написать 3 статьи: такая там концентрация символики, джойсовская. И всё же, роман читается легко: сирень не меньше таинственна, чем человек или звезда, особенно после вечернего дождя, но влюблённый коснётся её и с улыбкой поймёт больше о ней, чем учёный. Начало романа чем-то напоминает «Приглашение на казнь» Набокова: там гг. арестовывают за то, что он — физически непрозрачен, в мире прозрачных, иллюзорных людей. Фактически арестовывают за то, что у человека есть душа.

Герой Платонова — Вощёв (даже на одну эту фамилию можно написать статью: это свернувшаяся в себя, как изувеченный ребёнок, фонетическая трагичность, состоящая из осиротевшей вещности мира; той самой «вши», о которой рассуждал Раскольников — вошь я, или право имею? В этом смысле герой Платонова, дальний родственник Замзы из Превращения Кафки; также в этой фамилии угадываются состарившиеся черты слова — вотще: тщетность). Вощёв работал на фабрике (символ жизни, и всякой структурированной парадигмы, будь то цивилизация, социализм, демократия и иной «изм», растушёвывающий человека, превращая его в сытый и гладко смазанный винтик, мечты которого не простираются дальше «фабрики»), но часто задумывался, выпадая из времени и пространства, как Сократ, который мог остановиться посреди улицы и простоять в таком оцепенении, до ночи.

Вощёва увольняют. Изгоняют из «Прекрасного сада» (социализма, демократии.. не важно: из жизни). Наш кафкианский странник набредает на богом забытый городок, с мрачноватой пивной на окраине, за которой начинается почти космическое безмолвие и на пригорке, похожей на голгофу, растёт одинокое дерево. Образ пены от пива, очень важен: если Афродита родилась из пены (у Платонова есть чудесный рассказ — Афродита), то в конце мира, Любовь и жизнь словно заходят в море, скрываясь от безумного мира и жестоких людей. Но вместе с тем, образ пива и сухариков к нему, в поэтике Платонова обозначает фотографический негатив причастия, т.е. — гибель бога (в творчестве Платонова, как и Набокова, нет ни одной малозначительной вещи: всё живёт). Да, за этим городом начинается космическая пустота загробной жизни, заросшей тернием звёзд и озябшей тишиной.

И вот тут начинается самое интересное. Вощёв добредает в сумерках до другого городка, почти миражного, больше похожего на маленькую, богом забытую планету-ад. У Вощёва есть ещё одна тайна: Достоевский, Блок, Фолкнер, описывали Второе Пришествие, в котором Христос одинаково не был нужен в разных веках: его снова заключали в тюрьму, стреляли в него в разгар революции, или как у Фолкнера, он появлялся в окопе Первой мировой, с перебинтованной головой.

У Платонова всё иначе. Совсем. Он доводит эсхатологическую встречу бога и человека, до трагичнейшего солипсизма, одинаково их растушёвывая, словно дождь за вечерним окном. Совсем не случайно Вощёв и его новые друзья (апостолы) стали копать котлован — в субботу. Именно в субботу Христос сошёл в ад (первый котлован в этом мире), чтобы вывести грешников в рай. Но у Платонова мир до того погас без любви, что человек — напрочь забыл, что он — образ и подобие бога, а значит и бог, в образе человека, забыл что он — бог. Теперь можете понять весь экзистенциальный размах романа Платонова.

На землю приходит Спаситель, которого все ждут в сиянии, дабы он избавил людей от страдания.. но в сумерках городского пустыря, появляется кроткий человек в лохмотьях, забывший что он — бог, но в его груди бьётся горячее небо, он томится по всеобщей любви и истине.. более того, ему стыдно и больно жить без истины. У Вощёва — поступь космонавта, ступающего по далёкой и таинственной планете: за его спиной есть мешочек (фантомная память о крыльях), куда он бережно складывает, словно в ковчег, бесприютные и раненые вещи, словно они тоже.. наделены душой: у Платонова живут все, и мучаются все: люди, пылинки в луче, звёзды, природа милая, боги, даже само время и пространство мучаются и словно бы молятся: новое, инфернальное качество пантеизма.

На этой таинственной планете-ад, словно все живут в полярной ночи фотографического негатива последней (общей) фотографии перед гибелью мира: люди строят не Вавилонскую башню, чтобы достигнуть небес и стать богами, но роют котлован, мрачно, с самозабвением, как если бы чудом сохранилась чудесная пьеса Шекспира, где его дивные апокалиптические шуты и гробовщики, роют могилу в ночи и общаются с мёртвыми и ангелами. Герои Платонова словно бы роют могилу.. нет, не себе (оставим этот бред литературоведам и несчастным школьникам). Скажем прямо: размах котлована — рассчитан на бога. Звучит страшно? Фантастично? И похоже на быть может главный кошмар Достоевского, после которого у него случались припадки эпилепсии: настаёт конец света, ночь покрыла всю вселенную. Тишина прорастает на земле, как травка.. вся природа замерла в ожидании всеобщего Воскресения.. Но ничего нет. Травка одинокая и перепуганная трепещет на израненном ветру. И вот некий ангел, с крыльями в заплатках, со слезами на глазах, обдирая в кровь руки, сам раскапывает могилы, роет и роет, роет и роет.. но там никого, как в сигнале пустом с далёкой звезды: лишь земная тьма, без конца и без края. Может герои Платонова, откапывают какое-то таинственное и древнее крылатое существо, исполинских размеров, захороненное тут на заре времён?

У Нашего нового Христа, словно у героя Данте, есть свой Гораций. Платонов гениально выбрал для этого образ маленькой девочки, совсем ангелочка.. в лохмотьях. На этого ангелочка положило глаз странное существо: без ног. Это ползающее по земле существо — образ змия. Падший-ангел калека. Как вам? Костыли, вместо крыльев. Крылья — как костыли. Помните как у Достоевского в письме к брату? — Я хотел бы быть со Христом, чем с Такой истиной. У Платонова, душа и человечество пошли за Христом, отойдя от изувеченной и скажем прямо — бесчеловечной истины этого мира, отошли от Земли, как если бы они шли в безвоздушном пространстве, как по воде. И вот, идя где-то далеко от земли,  Христос вдруг тихо опускается на колени, на словно бы примятый свет звёзд, острый, как осенняя скошенная трава, и закрыв лицо руками — плачет. Роман Платонова — зрительное воплощение самых экзистенциальных слов в мировой литературе, принадлежащих не Сартру, а Христу на кресте: Боже, боже, зачем ты меня оставил? Бог, сомневающийся в себе.. люди довели до этого или жизнь?

Если честно, у меня опускаются руки и какое-то болезненное опустошение в груди.. нет, не после романа Платонова. Просто опять пролистал рецензии на Платонова, и краешком глаза заглянул в статьи литературоведов. Я ревностно отношусь к Платонову. Он мой друг. Поэтому ни одну статью о нём не читал, но даже краешком глаза видно, что Платонова до сих пор не умеют читать. Нет, где-то наверно есть чудесные статьи о нём.. где-то далеко, в глубинке Японии..). Нет, есть те, кто читают Платонова хорошо. Но не правда ли, грустно, когда вы ходите по музею одноэтажному, и на выходе узнаёте, что под землёй сокрыто ещё 100 этажей? Про барабанщинков я и не говорю, кто глумится над Платоновым или видит в его текстах только историю трагедии социализма и колхозов (всё это у Платонова — суть уставшие декорации бреда жизни, сквозящиеся не менее уставшими звёздами). Такое чтение — вандализм, не меньший, как если бы Шопена исполняли на барабанах. И отменили на рояле.

Роман Платонова, мог быть написан в ночь перед концом света. У «Котлована», квантовая механика движения поступков и мыслей, и даже времена года мерцают в нём, как перегоревшие лампочки, а мысли героев нет-нет, да оступятся в бездну и словно на средневековой литографии, где человек проник рукой и лицом за пределы хрустальной сферы мира, покидают границы жизни и тела, проваливаясь в первоначальную тьму, в которой ангелы трудятся над построением мира.. толком уже не веря в него.

Платонов вообще, мифотворец не меньший, чем Платон и Эсхил. Его Котлован — это солипсизм муки Сизифа, сбросившего камень с горы, проломив череп земле. Это квадрат Малевича в действии и бытовании: последняя полярная ночь искусства, жизни, любви. Котлован — это апофеоз Пещеры Платона, в которой люди и жизнь, мерцают робкими, перепуганными тенями, похожих на тень ласточки, носимой бурей. Но в отличие от идей Платона, в мире Платонова, нет вечных, спасительных истин, отбрасывающих тени, более того, эти изувеченные и перепуганные истины, мучаются наравне с человеком.

Вместе с тем, роман Платонова, это и экзистенциальная русская сказка. Помните изумительный образ Кита из «Конька-Горбунка», на спине которого была прелестная деревенька, с садом и полем? У Платонова, котлован копают словно бы в живом веществе жизни, и жизнь мучается и стонет: её трясёт. Собственно, в романе — два котлована. И один вырыт ещё до людей. Быть может миллионы лет назад. Кем? Ангелами? И читателю нужно решить самому, почему его не замечали, гробя жизни из гордыни и тупости, на новый котлован. Милая природа, словно ангел, всегда рядом с нами, но мы не замечаем её даров и милосердия, идя против неё, создавая искусственные нагромождения идеалов, ложного счастья..

У романа есть ещё одна тайна: его действие, на самом деле, происходит в конце света, ибо рушатся стены между жизнью и смертью, природой и человеком: люди превращаются в зверей из полотен Иеронима Босха, даже самые пейзажи, сиротливо и грустно вытягивают свои мордочки: им больно, они впервые, робко пробуют говорить.. Фактически, мы видим апокриф Евангелия от Платонова: пришедший в конце мира — бог, столь беспомощен, раним как ребёнок, что ему самому нужна помощь. Образ Христа в романе, растушёвывается, и в дальнейшем, образ Христа как бы мерцает, то бесприютной птицей, то вечерним дождём, то одиноким человеком, целующего в уста мёртвую женщину, неся потом на руках исхудавшую девочку в тлеющих звёздами, сумерках: икона от Платонова, на самом деле. В дневнике Достоевского есть таинственная запись: Христос — тоже Отец. Платонова развивает эту мысль: вместо Богоматери, Христос несёт на руках ребёнка — девочку, Красоту, что должна спасти мир. Христос мерцает и в образе девочки, и в образе Млечного пути, мерцает Христос даже и в образе Медведя, ставшего от горя почти человеком: Платонов тут словно бы искупает совершенное (цензура?) в Евангелии, милых животных. В романах Платонова, животные — это святые мученики. Именно святые. Хотя один барабанщик в рецензии (думаю что не он один), подумал с усмешкой, что образ Медведя, это символ «страдающего русского народа». Тут снова цензура должна быть. Потому что на язык просится одно слово, о таких «читателях». Собственно, в романе, Отцами для девочки становятся многие, и это чудесный символ пантеизма милосердия и слов Христа: Я в тебе, а ты во Мне.

Кроме того, Платонов написал самый феминистический роман в мировой литературе. В космогонии Платонова, из-за поругания вечно-женственного, Женщины, в мире наступает Конец света. Более того, дабы восполнить в мире утраченный свет женщины… мужчины, почти на атомарном уровне, и психически, но нелепо, как это актуально особенно сейчас, превращаются в «женщин». Т.е. мы видим экзистенциальный акт самоубийства мужского начала, которое пусто без женщины. Самоубийство мужского, как акт вины перед Женщиной и любовью. И вот как всё это объяснить барабанщикам, видящих в романе Платонова лишь декорации колхозов и гротеска? Да наш мир и есть — один большой колхоз.

В романе есть дивный эпизод. В сумрачной, как ночной кошмар, комнате, толпятся люди, сходя с ума от скуки и боли жизни, и вдруг, из-за окна слышится прекрасная музыка.. Эпизод маленький, и «барабанщики» пройдут общим строем мимо него, не заметив его вечной красоты. На минуточку побуду Вергилием и проведу вас по аду Платонова, показав для наглядности, нужную тональность прочтения данного эпизода. Если бы я ставил роман в театре (на Таганке?), то музыка, светлым ангелом влетела бы в сумерки комнаты, распахнув окно почти невесомо, и люди утратили бы свой вес и грусть, блаженно приподнявшись в воздухе, и их звериные лица просияли бы образом и подобием божьим (ах, как бы чудесно и влюблённо они переглянулись!), и когда музыка затихла бы, словно кто-то незримый задул свечу крыла, то люди попадали бы с тёмной высоты, как падшие ангелы, ползая по полу со стоном и плачем, в ужасе касаясь друг друга..

Помните изумительные по силе страницы в конце «Идиота» Достоевского, там где в мёртвой, завечеревшей тишине комнаты — Рогожин, Князь Мышкин и Настасья Филипповна? Казалось, что в литературе уже больше не встретишь такой силы образа. Платонов смог это повторить..

В фильме Даррена Аронофски —  Мама, есть апокалиптический эпизод с причастием, доведённого до солипсизма отрицания человеческого и божеского. Казалось бы, данный апокалипсис человечности, в своём слепом и зверином желании спасения или «демократии», готового пойти по головам и уничтожить и бога и человеческое, уже сложно превзойти. Платонов смог. В романе, распад человечности и отпадение человека от бога и жизни, свершается почти на атомарном уровне: так растёт оскал тьмы между разлетающимися галактиками.

Последний отблеск образа и подобия бога, покинув границы бытия, человечности, бессильно затрепетал в милых животных, этих подлинных мучениках и святых земли. То, что описывает Платонов, поистине страшно. Страшнее чем сказки Стивена Кинга. После такого, можно стать вегетарианцем, и.. как Раскольников, упав на колени на пустынном вечернем перекрёстке, попросить прощения у всех животных.

И последнее: Если бы существовала икона, написанная в конце света, то она выглядела бы как та самая страничка романа из Котлована: странник идёт по заросшей травой, тропинке в церковь заброшенную. В ней таинственно горят свечи, как звёздочки, словно в Эдеме, видимые даже днём. Людей там нет. Лишь в уголке, в перепуганной темноте, сидит озябший воробушек, и почти одинаковым взором кротости, вместе с ангелами на потускневших фресках, смотрит на человека, как на призрака. Воробышек — последний молящийся за человека и погибающий мир. Молитва самой природы, о человеке, как о сыне заблудшем..

Даже и не знаю, что сказать...Странное дело. Когда я читала эту книгу в давние школьные годы, я была просто без ума от нее. Возможно, там дело было совсем в другом. Возможно, там играл нонконформизм. Или еще какие соображения. Но воспринималось это всё иначе. Да, я понимаю. Новаторство, драматизм на грани фола, а то и трагедия. Но при этом своеобразный юмор. Такой издевательский юморок. Будто автор немного подтрунивает над читателем. А то и даже совсем не немного. А прямо-таки реально подтрунивает. Что уж там говорить! Он просто-таки издевается над читателем.

Во-первых, своим ооочень непростым языком. Думаю, не очень много найдется людей, добравшихся до конца произведения.

Во-вторых, крайне оригинальным сюжетом. А по сути, если так пораскинуть мозгами, сюжета как такового тут и вовсе нет. Да, тут есть занимательные герои повествования. Но что с ними происходит? Чем они занимаются? Я, кроме, пожалуй, крайне безумной девочки Настеньки больше никого и не припомню...

В-третьих, вот эта беспросветность. Книга настолько пропитана болью, безумством, разложением и трагизмом, что волосы на голове шевелятся...

И, знаете, это круто. Но раньше почему-то ощущения от книги были ярче. Возможно просто попала не в ту струю, не в то время. Тогда жаль. Тогда перечитаю еще раз обязательно.

В этом году я устроила себе один из самых жестких челленджей – заставила себя прочитать «Котлован». Произведение Платонова есть воплощенный апогей моей ненависти к школьной программе, где вместо хотя бы одного зарубежного пункта понатыкали всяких платоновых, от которых спустя десять лет все так же хочется пойти и убиться об стену. У меня на всю жизнь останется в памяти тот момент, когда за 10 минут до выхода в школу я силилась перемахнуть хотя бы через середину Платоновской мысли. Тогда не получилось, я плюнула и закинула книжку подальше. Чтобы найти ее в этом году, стряхнуть пыль, посчитать количество лет, разделяющих мою нынешнюю попытку от неудачной предыдущей, и снова нырнуть в мир «Котлована». Я полагала, что раз уж счет годков перемахнул через десятку, то всяко пора дать второй шанс школьным разочарованиям.

У, как же я ошибалась. «Котлован» остался все таким же мерзким и тошнотворным. В школе нас наверняка пичкали им, дабы мы вкусили этот сладчайше извращенный язык («он сделал удар в его лицо» и прочее) и остроту того времени. Но от некоторых фраз уже было не отделаться простым фейспалмом, от них начинало мутить. Пускай Платонов сделал это специально, дабы подчеркнуть нелепостью всю иронию, но приятнее или проще читать такие абзацы не стало. Плоские персонажи все одинаковы, хотя кто-то мается от работы мысли, а кто-то от бездействия, но в итоге все они просто влачат существование. Картинка покрыта твердой коркой безысходности. Люди спят в гробах, думают о смерти, умирают. Они не развиваются, они топчутся на месте в ожидании смерти.

Какое-то время назад видела пару отзывов наших забугорных товарищей-читателей на «Котлован» (он же «The Foundation Pit»), где в книге разглядели черный юмор. Это ж каким непрошибаемым оптимизмом надо обладать, чтобы увидеть в этой безысходности хоть какой-то юмор. Я вот плакала, давилась текстом, мне хотелось, чтобы все уже перестали нести чушь и поскорее умерли. Вроде бы и тощенький он, «Котлован», а в итоге читаешь его неделями, время от времени зажмуриваясь и убегая из этого неприютного мира. Встретимся еще через десяток лет?

А еще после «Котлована» мне до жути захотелось почитать Айн Рэнд. Вот так, без каких-либо объективных причин.

Продолжаю традицию, в день памяти Андрея Платонова, писать рецензии на его произведения, которые всегда, нечто большее, чем просто рецензии.

У вас когда-нибудь плакал на груди, любимый человек среди ночи? Тёплый вес души на груди… Я однажды проснулся в ночи от кошмара: у меня на груди плакала подруга. В тумане полусна, забыв, что лежу рядом с подругой в постели, я думал, что это плачет моё обнажённое сердце. Есть редкая болезнь — эктопия, когда сердце — почти открыто: оно бьётся снаружи, прикрытое, словно младенец, тонкой пелёнкою кожи: мне снилось, что подруга, видя моё обнажённое сердце, сердце-гелиотроп, бьющееся ей навстречу, видит без слов, что я к ней чувствую, она касается в темноте моего сердца и отдёргивает руку: пальцы испачканы моей душой, или кровью, не важно.. Обнажённое сердце дрожало и плакало у меня на груди, время от времени что-то шепча в темноте. Я гладил своё бедное сердце и тихо отвечал ему, и оно на миг затихало, прислушивалось, и тогда мне казалось, что я умирал, и говорил уже из темноты смерти со своей милой подругой: мне уже не нужно было скрывать своё выпирающее из груди, сердце, похожее на горб: я был уродом любви. Сердце оживало у меня на груди и что-то мне отвечало, но я уже смутно слышал его, т.к. плакал уже сам. В какой-то момент, два сердца бились у меня на груди, два сердца целовались друг с другом, в смятой постели телесности. Когда я проснулся, на моей груди была всё та же блаженная, тёплая тяжесть — голова подруги. Она спала и улыбалась во сне. Сердце моё улыбалось и я гладил его и улыбался ему. Это был нежный, тёплый вес ребёнка. Я думал о повести Платонова — Джан, о нравственной эктопии героев Платонова, о том, как подобно Данко, я вырываю сердце из груди и дарю своей подруге, и зверям милым дарю, и августовской прохладе и сирени на ветру… А ещё я думал об Адаме, как о первом человеке, родившем без боли, под анастезией сна, без зачатия даже. Может, так рожают ангелы? Просто взял, и родил себе подругу, о которой мечтал всю жизнь. Родил среди ночи, в муках, быть может, самую прекрасную книгу о душе и счастье, которых так трагически мало в мире: Джан. Да, так рожают ангелы: просто задремал под звёздным небом, и красота звёзд так наполнила сердце, что сами звёзды словно бы стали населены твоим счастьем. Уверен, что Адам, когда спал, словно лунатик, прошептал навстречу звёздам, какое-то мучительно-важное слово перед тем, как появилась Ева. Это слово мы ищем всю жизнь: в искусстве, своих снах, в дружбе и в любви. Иногда кажется, что герои Платонова, как никакие другие, ищут именно это таинственное слово, слова.

И как бывает, когда ребёнок уснёт на груди, я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить спавшую на моей груди, подругу. Дышал — как-то шёпотом, порою подстраиваясь под приливы дыхания подруги, чтобы хоть как-то развлечь себя. У нас было одно дыхание на двоих, и одна душа. От того, что я долго не двигался, я как бы перележал не только свою левую руку, которую уже не чувствовал, но и словно перележал и самую душу. Прошло время, как проходит дождь за окном. На окна накрапывает синева начинающегося дня. Я снова лежу в постели, в позе парализованного ангела, и думаю о своей милой подруге. Но на этот раз, не её милая головка покоится на моей груди, а синеватая (как окно на заре) книга Андрея Платонова — Джан, что переводится как — Душа.

Платонов писал Джан в экзистенциальной любовной тоске по жене и сыну, которые уехали на море, в Крым; его одиночество «мастера» (так однажды его назвал Булгаков) скрашивал только кот, тосковавший, как и Платонов, по уехавшим, отказываясь есть, почти умирая: хотел покончить с собой и Платонов: совершенно платоновский мотив: жена возвращается домой, и видит на полу, обнявшихся и мёртвых, кошку и Платонова. Рядом с ними лежит узкая, исхудавшая полоса солнечного света. На повести отразились тени «вечной» ссоры Платонова и Марии (уехала на море.. а действие повести происходит на дне древнего моря, в пустыне), молчание её писем, без которых он буквально не мог дышать. От это двойной нагрузки — молчания любимой, и тяжелых, ослепительно-ярких слов музы, его сердце разрывалось на части. Ночами он бредил о любимой, написав ей в письме за июнь 1935 г, что она ему снилась и он проснулся от того, что залил простынь своим семенем — в ужасающем количестве. В повести он тоже бредил о любимой и занимался с ней любовью уже там. Я искренне не понимаю, почему Платонова начинают читать с мрачнейшего «Котлована». Это так же безумно, как… познакомившись с другом, спросить его, кто у него — умер недавно, и попросить рассказать об этом. А вдруг, ваш новый друг — ангел, и умер у него — бог, целый мир? Он будет рассказывать свою грустную повесть на лавочке в вечернем парке, деревья будут стариться на глазах и облетать посреди лета. Солнце зайдёт, птицы улетят, как тёмная листва, в сторону заката — навсегда. Женщина с мужчиной, проходя мимо вас, нежно улыбаясь друг другу, вдруг остановятся, заплачут и обнимутся. Ангел сильно постареет у вас на глазах и земля, чёрной трещиной разверзнется у лавочки, и вы с ужасом дотронетесь до своего лица, испещрённого морщинами, и вскрикните: хватит, милый, хватит! Замолчи! Прости меня!!

Лучше начинать знакомство, с души, правда? Если бы ангелы бредили во сне, у них выходило бы похоже на строчки Платонова. И страшно разбудить таких ангелов. И ещё более страшен образ, простёртых в голубых цветах, ангелов, массово бредящих строчками Платонова (симметрично и жутко, вздрагивают крылья, уста и глаза). Так сотни дельфинов, таинственно выбрасывает на берег. За внешними декорациями сюжета Платонова, словно палимпсест, проступает что-то забытое, вечное, о чём бредят ангелы в цветах. Быть может, душа, и есть — полустёртые, лазурные строчки небес, поверх которых, словно насильник в ночи — тяжесть и грубость строк тела? Порой ссоришься с другом, целуешь любимую (иногда и наоборот), или идёшь грустный по парку вечернему, и вдруг, из-за тучи — краешек синевы, души! И слёзы из глаз, и вот-вот что-то поймёшь или вспомнишь...

На заре. Назарет. Назар. Чужестранец в далёкой России… Душа, всегда чужестранка. Когда-то давно, на востоке, там, где рождается солнце, несчастная мать Назара, умирающая от голода, теряющая вместе с телом своим, и душу, любовь к маленькому сыну, отправляет его в далёкую Россию, словно на другую планету. Так душа отлетает от тела… Мать завещает мальчику лишь одно:

увидишь отца, не подходи. Пусть он будет для тебя незнакомым человеком.

В этих словах, слышится всё тот же палимпсест боли воспоминаний. И… тайны. Кто этот загадочный отец, бросивший мать с ребёнком? Может быть.. бог? В стихотворениях в прозе Тургенева, есть удивительный сон: Христос мыслился мальчику, похожим на всех людей разом. В каждом есть частичка неба и бога. В этом смысле, завет матери из повести Платонова — пантеистически чуток и сродни космогонии Джордано Бруно: бог в мире возможен, лишь когда его ищешь, и если есть дистанция сомнения и скорби, и тогда, как встарь, бог может улыбнуться тебе из пустоты замученной былинки или случайной нежности незнакомого человека. Но кто тогда эта несчастная мать, вложившая в тёплую ручонку мальчика, перед долгой дорогой, тростинку, чтобы он с ней шёл, как с другом? Природа? Жизнь? Ангелы перелётные…

Мальчик вырос и превратился в прекрасно молодого человека. Любопытно, что в рукописи Платонова, начало повести начинается так: во двор университета вошёл счастливый молодой человек. Но потом Платонов перечеркнул это и написал: нерусский человек (хотя как узнаем позже, есть в нём русская кровь. По отцу). Тем самым, Платонов, в духе Достоевского, с его определением понятия «русский», как души, с мировой отзывчивостью, словно оттягивает тетиву «национальности» и противопоставляет понятие «счастливого человека» и «русского»: лишь в соучастии в страдании и счастье других, можно восполнить в себе эту «русскость». В данном случае, гг. Платонова через жертвенность вспоминает, встречается в сердце своём, со своим «отцом». Проходя через ад сострадания, ведя через него людей самых разных наций, людей Лунного света, как бы назвал их Розанов: замученные дети, брошенные и изнасилованные женщины, проститутки, гомосексуалисты… всех тех, кто потерял свою душу, мать и отца, родину, Назар словно бы ведёт в ту небесную страну, где не будет больше ни еврея, ни язычника, ни Эллина, а все будет равны в своей общей душе, и даже пола — этой лазурной национальности плоти, больше не будет. Но Платонов развивает эти новозаветные строки, включая туда и милые цветы и несчастных, замученных зверей (у Платонова, звери — это не меньшие мученики, чем библейские): всё это — одна душа, и без неё счастье человека невозможно, как и бог.

Назар закончил институт, в своём порыве помогать людям. Девушки и парни, в вечернем саду, устраивают праздничный ужин. Звёзды в небе подрагивают на ветру, вместе с весенними цветами на яблонях. Слышен смех, алый звон бокалов. Парни посыпают белыми цветами, головы девушек… Похоже на Кану Галилейскую и рай. Но почему же среди этих цветов и улыбок, одиноко сидит грустная девушка? Почему она тихонько отходит под тёмные ветви деревьев и со слезами посыпает себе волосы цветами? Что это за мастурбация счастья, до боли знакомая всем, живущим на этой грустной планете? Или это и есть.. душа?

Представьте себе красоту и таинство жизни, как… выпускной вечер неких ангелов. Всё вроде бы хорошо, люди счастливы, слышен смех... Но почему же, чёрт побери, на душе так темно и больно? Словно у души.. кто-то только что умер. Почему она отвержена от этого торжества жизни и не участвует в красоте мерцания звёзд, улыбок женщин и мужчин, аромате цветов? Может и правда, в мире умер бог? Может… об этом ещё мало кто знает? Церковь догадывается. Грустные глаза бездомных животных.. догадываются. А дети ещё не знают, и звёзды не знают, и цветы по весне… Вот так подойдёшь к цветам, со спины их красоты, робко коснёшься, и прошепчешь: бог, умер. Простите, милые… И вскрикнут цветы, закрыв своё бледное лицо дрожащими ладонями аромата. Ко мне так в детстве, когда я спал, подошла родная тётя, коснулась плеча, и тихо сказала: папа умер. И я закрыл глаза, хотел убежать в сон, проснуться в сон, но не в мир, где всё рухнуло и потемнело.

Если бы Платонов жил в средние века, его бы сожгли как еретика. Диоген, среди бела дня, искал человека, с фонарём в руке. Платонов — держит в руке своё тлеющее сердце, ища в ночи людских безумств, одиночеств и порока — бога и любовь. Более того, в этом сумеречном аду, бога ищут не только люди, но и звери и замученное растение, приласкавшееся к ноге мальчика в пустыне, словно лисёнок из Маленького принца. Эту былинку сожгли бы в средние века вместе с Платоновым… Не знаю, ад какой планеты описывает Платонов, но, ловишь себя на мысли, что в её бескрайнем, закруглённом на горизонте голубом одиночестве, могут встретиться Диоген с фонарём и Платонов, держащийся за сердце своё: сквозь ресницы пальцев, капает свет…

В образе грустной девушки, посыпающей свою голову цветами, можно узнать черты Магдалины. Она — беременна. Её ребёнок — не нужен миру. Она — тоже никому не нужна. Или.. нужна? В мире, где умер бог, нужна ли кому-нибудь душа? Она то в чём виновата? Это похоже на сон: выйти замуж, беременной от другого, и привести однажды вечером, любимого, в сумерки одинокой квартиры, словно в грустную душу свою, где живёт её маленькая дочка с бабушкой: если любит, примет и дочь. Примет её настоящий возраст, боль судьбы, так же, как принимает любящий, любимую, вместе с её ранами на плечах и спине, раздевая её и целуя эти раны. Символизм Платонова — инфернален: у девочки, разный цвет глаз, а отец уехал на восток любить других женщин и строить мосты, т.е. — дьявол. Платонов рифмует сиротство Назара и девочки, добиваясь эффекта потусторонней зеркальности: фактически, встреча со своей душой.

И почему нельзя поставить красоту, на паузу? Кстати, как бы это называлось — истина? Вот Назар пришёл домой к этой грустной женщине. Снял с неё тёмный плащик, похожий на намокшие крылья… Женщина считает себя некрасивой. Ей даже во сне снится её некрасивое лицо: она вынашивает свой грустный сон, как ребёнка. Но разве бывают некрасивые лица, цветы, звёзды? Если не верить в душу, родину красоты, то бывают. Платонов чудесно замечает:

Ведь это только издали можно ненавидеть, отрицать и быть вообще равнодушным к человеку.

И правда, как только Назар впустил эту женщину, её «некрасивое" лицо в свою душу, то женщина сразу же стала прекрасной:

Ему даже стыдно было думать о том, красива она или нет.

Прекрасно сказано, правда? Вот бы дожить до тех времён, когда.. человеку будет стыдно думать о том, злой человек, или добрый. Если в нём — душа, как он может быть злым, некрасивым? Может прав был Джордано Бруно, говоривший, что не душа находится в теле, а — тело, в душе? Стоит только впустить в атмосферу души, замученную былинку, и она вспыхнет красотой стиха. Стоит впустить в душу, милого друга… кем он станет? Чем станет дружба? Платонов чудесно описывает оптику счастья и души. Так, поэт Вордсворт, в стихе, оглянулся на хрупкую красоту земли, глазами мотылька, с небес. Платонов делает нечто подобное: сердце мужчины, словно бы встаёт на колени перед женщиной и её болью. Оно наклоняется, падает в женщину, как душа упала бы в тёплые цветы на лугу. И как с удивлением детства, он смотрел бы на былинку перед лицом и на паучка, улыбающегося, щурящегося своими лапками на солнце и ползающего по руке, так его глаза, душа, теперь — вплотную к женщине (ближе, чем может быть тело в сексе!), и видит теперь каждую её морщинку, дрожание ресниц… Душа проступает сквозь лицо женщины: боль и воспоминания, надежда, как тёмная тишина вечерней травы, ласкаются к его рукам, словно бесприютные ангелы. Нет больше тел. Нет города, дома, комнаты грусти. Две души лежат где-то на 3 этаже синевы. Колосятся первые звёзды… Ну почему, почему нельзя поставить книгу, красоту, на паузу? Не в смысле — отложить книгу, а в смысле — своими пальцами, словно бы закрыть открытую рану. Вот так закроешь в «Карениной», и Анна не бросится под поезд, а уедет с сыном в Италию, на поезде, к удивлению Толстого. Закроешь некое кровотечение в жизни Цветаевой, и трагедии не случится: 41 год, 31 августа. Марина в американском Уинтропе. Мур, Серёжа и Аля, сидят за накрытым столиком. Слышен детский смех: Ирочка.. Марина поднимается на стул и… вешает на стену, подаренную ей картину из цветов, от некой девочки Сильвии Плат.

Лежу в постели. Мысленно зажал раны судьбы Анны, Марины, своей милой подруги… Правая рука — на книге Платонова, на кровоточащей душе у меня на груди. Нет сил держать… Кричу и отпускаю руки, и, разом, смерть Цветаевой, Карениной… ещё смерть, и ещё… тёмная трещинка растёт, змеится от постели, к стене, разламывая картину с цветами, потолок. Постель соседки и её любовника, повисла над бездной.. Она в ужасе говорит: боже, опять Саша читает Платонова! Январь… как я могла забыть! Прости, любимый!!

Джан — быть может, самое совершенное, лиричное и глубокое произведение Платонова, полностью была опубликована лишь к 2000 г. В 1935 г., из командировки в Азию, Платонов писал жене, что прочёл отрывок из «Джан», одному суровому другу, и у того из под очков заблестели слёзы: он раньше никогда не плакал. Платонов оговаривается: «вещь не мрачная. Слёзы может вызвать и халтурщик, а друг заплакал потому, что… прекрасно.» Почти китсовская ниточка к пониманию Джан: в прекрасном — правда, в правде — красота, вот всё, что знать нам на земле дано. Но Платонов словно бы развивает мысль Китса, и в этом он близок к Альберу Камю: Стыдно жить без истины. Стыдно быть счастливым, когда красота, томящаяся и в малой былинке и в несчастном человеке — поруганы. Быть может, красота, это смутная молитва, на которую нечто вечное в нас, звёздах и милых животных, тянется, смутно тянется, но толком не может дотянуться, и потому грустит, сознавая своё глубинное отъединение от красоты мира? Потому красота, любовь и причиняют боль.

Не так давно, в глубинке Азии, произошёл кошмарный эпизод: родители сожгли свою дочь, чтобы спасти её от бесчестья. Она совершила «ужасное» — влюбилась. Просто.. душа в ней зацвела. Для матери и для отца, сожжение и боль ребёнка, было благом. Девушку чудом спасли, но она осталась изуродована. Что с этими людьми не так? Любили ли они дочку? Или же… душа в них, если и не умерла, то словно бы заросла нечто чуждым, как дикой травой: так порой изнасилованная женщина зачинает в себе нечто чужеродное, мучительно слитое с душой и плотью в ней, и женщине снится, что насильник проник в неё, спрятался в ней, на века, и ночью, сходя с ума, она стоит обнажённая и плачущая, перед зеркалом, с ножом в руке, касаясь своего живота… По Платонову, душа в жизни, претерпевает изнасилование, утрачивая себя, живя не собой, желая забыть себя, свою боль.

В повести описывается изнасилование ребёнка. Фактически — души. Тема Достоевского: предельное падение души и зло. Пауки из бани в аду из сна Свидригайлова, разбрелись по миру, ибо стлела и рухнула банька. Платонов с такой нечеловеческой чуткостью описывает этот кошмар, что кажется, это видит не человек, а трава, на которой лежит ребёнок, и ветер, и грустные звёзды… словно ангел приблизился к лицу ребёнка и обнял крыльями, утешая. Да и сам ребёнок, в своей боли, утрачивает себя,  словно на миг говорит той ласковой, безымянной грустью, которой он был ещё до того, как родился, на безопасном расстоянии от насилия, и чем он вновь станет через 100 лет: цветами, ветром, блеском вечерней звезды: сама жизнь, поруганный ангел где-то глубоко в ребёнке, — душа, словно бы говорит тихим голосом: человек, зачем ты это делаешь со мной?

Любопытно, что с вместе с темой насилия над ребёнком, в повести присутствует набоковская тема матери, её дочери и пришедшего к ним словно из ниоткуда, странного мужчины… влюбившегося в девочку. Но подано это так неземно и райски, что Набокову это и не снилось (снилось Лолите?). Повесть «Джан» — это русский «Улисс», в смысле полифоничности романа Джойса. В этом смысле изумительна потустороняя инверсия образности Платонова: он делает слепого Гомера, творца и бога всей этой истории, участником событий, встречающегося со своими персонажами, как это бывает в романах Набокова. Помните, Экзюпери, в начале Маленького принца, вспоминал, как в детстве нарисовал зачаровавший его образ: удав съел слона целиком. Он показал этот рисунок родителям, думая, что они ужаснутся трагедии, но взрослые, увидели в рисунке лишь… шляпу. В поэтике Платонова, грудь женщины — это остатки крыльев ангела, который лёг на женщину, укрывая её от звёздной метели: замело обоих, сделав одним целым.

Грустно наблюдать, как многие читатели, видят в его книгах лишь декорации социализма, но полыхающего космоса за этими декорациями, не чувствуют. Платонов мог родиться во времена Моисея, в эпоху голландского Кватроченто, в России начала 20 века или на далёкой звезде: это не важно: он пишет о чём-то неземном и вечном, что пытается пробиться сквозь руины повседневности. В этом смысле любопытен один эпизод: Платонов описывает остатки в сумрачной пещере, человека, красноармейца, так трансцендентно, что кажется, он описывает таинственного ангела, убитого в древней битве, миллионы лет назад. События, происходящие в повести, и правда, словно бы происходят на другой планете, похожей на ад. Представьте себе повзрослевшего Маленького принца. В своём рассказе «По небу полуночи», Платонов словно бы написал мрачнейшую предысторию трагедию мальчика, оказавшегося далеко от земли, вместе с лётчиком. Прошло время (Джан). Молодой человек, умирающий от голода и любви, бредёт в оборванной одежде по пескам далёкой планеты. Возле его ног семенит… нет, не Лисёнок, а перекати-поле. А ещё.. идёт девочка, голая, без сил: это Анима, душа, волочащая по песку, за крыло, умершего и сошедшего с ума, ангела. Это сестрёнка той самой девочки, из пронзительного рассказа Достоевского — Сон смешного человека.

Это странный и безумный мир, где люди до того забыли образ и подобие божие, свой подлинный лик, в его блаженной цельности: красота звезды, улыбка цветка на ветру, смех ребёнка… что уже не знают, что они такое: без любви и души, они больны, они не прочь заняться любовью с животными, насилуют детей, душу свою (новая реинкарнация Великого инквизитора), смотря на неё со стороны, словно умершие. Оливер Сакс, в своей книге описывает мучительную и странную болезнь: однажды девушка проснулась в аду. Она перестала чувствовать себя. Потеряла контроль над своим телом: словно душа её покинула. Ей нужно было принимать мучительные усилия, чтобы собрать себя по частям, словно она физически вращала некий тяжёлый механизм, чтобы просто моргать, дышать, шевелить рукой. Но на само чувство жизни — у неё не оставалось сил, словно в строчке её телесности, изъяли все интонации, пунктуации, и жизнь обессмыслилась, заговорила бредом.

Для Платонова, душа — не только в людях, но и в звёздах, замученной былинке, грустных глазах животных, которые буквально сходят с ума в его повести. Все словно бы томятся по единой душе, общему счастью, как по утраченному раю, и без этого единого счастья, и человек и милые звери и свет далёкой звезды — изувечены и грустны. Смутная мысль Платонова — или мне так показалось?: относиться к малейшей былинке, измученному, злому на вид человеку, как к далёкой звезде, населённой таинственной жизнью. Мучительное устремление к тёмной и страдающей душе — всё равно что полёт на далёкую планету. А теперь представьте, что на этой далёкой планете, среди песков, возвышается крест, и на нём распят.. Христос. У подножия креста, вместо Марии, сидит обнажённый, изнасилованный ребёнок, без одежды, грустно смотря на распятого, и в следующий миг, обморочно забываясь под палящим солнцем, с улыбкой лепя прекрасных птиц из песка, смоченного слюной. (разумеется, этой картины в повести нет, но есть её ощущение).

Вот ребёнок снова поднимает глаза на распятого… и видит странное: на кресте — Прометей, грудь которого терзают огромные птицы, похожие на падших ангелов. Глаза ребёнка теряют сознание, оглядываются качнувшейся синевой: по пустыне идёт Мерсо, из повести Камю — Посторонний, с пистолетом в руке. У него недавно умерла мать, и он кого-то убил: словно гвозди, всадил в человека, горячее железо. Но посторонний, не он  — мир, вся пошлость страданий и зла. Он умер и оказался в аду, и теперь ищет.. свою мать. Платонов экзистенциально объединяет два мощнейших трагических образа: нисхождение Одиссея в Аид, встречающего там милую тень своей матери, и… сошествие Христа в ад после распятия. Платонов углубляет этот образ, апокрифическим сошествием в ад Богородицы. Образ гибели Богородицы в аду и Христа, словно бы потерявшего бога и себя, в аду, предельно экзистенциален: дальше уже некуда: сквозь барханы строк повести, уставшими устами строк, животных, растений, детей, тоскующих в аду по любви, женщин, слышатся слова Христа на кресте: боже мой, боже мой, для чего ты меня оставил?!

Сюжет повести развивается сразу в нескольких мирах: времени словно не стало. На одном плане — женщина в муке рождает ребёнка; на другом плане — умерший при родах ребёнок — душа, встречается на пути мужчины, бредущего по пустыне на далёкой планете. Розу из Маленького принца, заменил хрупкий, горный цветок: смутная память об умершей матери. Желание сделать счастливым того, кто почти погиб и не верит ни в бога, ни в душу, ни в себя — как муки родов, в аду: вместо вифлеемских яслей, у Платонова — ясли ада, с падшими ангелами и озверевшими людьми. Сможет ли человек быть счастливым на этой безумной планете? Земле? Новозаветный образ Платонова в конце книги: мужчина и женщина, у колыбели детского сна (платоновский диалог с самим собой: в его пронзительном романе — Счастливая Москва, всё заканчивается у колыбели сна женщины, похожей на ангела). Роза растёт за окном, бережно пересаженная с далёкой планеты.. (лично мной). Неужели и правда, счастье и душа возможны в этом мире, где умирают даже боги? Если любишь… всё возможно. Любовь — попытка бога на земле.

Иллюстрация к Маленькому принцу.

Это что-то небывалое, товарищи.
Душещипательная, оптимистичная и странная смесь любви, движения, заботы обо всём сущем. То и дело откладывала её, чтобы перевести дух.
Чем больше горестей случается, тем больше читатель уверяется, ради каких замечательных дел стоит жить.
Даже в очень ограниченных рамках люди пытаются получить от жизни удовольствие.
Речь персонажей грубовата, исконна, истинна – в каждом слове Платонов как бы выносит на поверхность первоначальное его значение, причины его появления, причины людских поступков. Язык этот с непривычки обезоруживает: как свободно, оказывается, с ним можно обращаться! И как ему это идёт! Речь до того точна, что порой нелепа. Хотелось бы назвать это игрой, но нет, наоборот, мы сразу чувствуем самое серьёзное и ответственное отношение автора к героям и их чувствам. Разбросав привычные слова между их новыми и старыми значениями, Платонов выдаёт совершенно особый сплав языка для описания деревни и колхоза, трупов и экскрементов.

Человек и общество мы видим как зависимые друг от друга элементы бытия, необходимые и безраздельные. Коллективизм – вот в чём соль жизни, по Платонову.
Человек и время. Будущее – вот ради чего стоит жить. Дети – вот он, смысл жизни. Пусть сейчас всё не айс, но зато как хорошо и славно будет потом! Ради будущего герой готов претерпеть все неудобства. Отсюда и отношение к детям – невозможно трепетное и солнечное. Отношение к женщине как к равному члену общества. Отношение к труду. Именно он выведет человечество на свет.
Вывод – чем яростней ратует писатель за какое-либо явление общественно-политической жизни, тем вероятней он может сделать ему антирекламу. (Справедливо, правда, порой бывает и обратное.)
Рекомендую тем, кто лучше хочет знать историю России (или будущее? Жанр-то - социальная фантастика) и тот её период, когда последний нищий, сирый и убогий мог мечтать о лучшей жизни для всех и для себя.
Книга о сверхчеловеках в ожидании фундаментального и вечного.