Spring

Весь этот яд. Вся эта злоба. Все эти зверства. Все эти утраты. Можно подумать, мы извлекаем урок. Но нет, вместо этого воспроизводим всё на репите.

Как выразился один известный писатель тридцатых годов, жестокость к животным наказуема, а жестокость к людям ведет к повышению.

Нельзя же плакать, что наступило лето, – говорит он. – Я еще мог бы понять, если б ты плакала о зиме. Но лето?

Я могу плакать о чем захочу, – говорит она.

Он удивлен. Неужели люди могут просто так плакать о чем захотят? Жаль, что к нему это не относится. Он никогда не может ни о чем плакать.

<...> Ричард. Умоляю. Не заводите с ней разговор о Дональде Трампе.

Мы говорим не о Трампе, – сказал Ричард.

Мы говорим о совершенно, черт возьми, другом, – сказала Пэдди. – Давайте никогда не делать того, о чем мечтает самовлюбленный демагог.

Не надо, умоляю, Ричард, – сказал близнец. – И не говорите об изменении климата, активизации правых, миграционном кризисе, Брексите, Уиндраше, Гренфелле или ирландской границе.

Шутишь? – сказал Ричард. – Чем же еще тогда ее расстроить?

Откуда ты все про все знаешь, Пэдди? – спрашивает он.

Умоляю, – говорит Пэдди. – Не наезжай на меня за мои знания. Я вымирающий вид – из тех, кого все вокруг считают больше неактуальным. Книги. Знания. Годы чтения. И что это значит? Что я кое-что знаю.

Я не ваш символ. Идите и потеряйте или обретите себя в какой-нибудь другой истории.

Если бы она была птицей, то стала бы малиновкой, поющей посреди ночи в декабре.

Если вы не понимаете, насколько вам повезло, раз вы можете обсуждать возможность выбора, я могу сказать лишь одно: вам очень крупно повезло.

Моё лицо означает не ваше лицо.

Темнота легла Бритт на глаза и лоб толстой портьерой, как старые портьеры в домах из далекого прошлого, или в "Самых опасных привидениях" на канале "Реально". Такой реальной портьерой, что Бритт даже почувствовала запах ткани. Сырой. Затхлый.

Она… какое бы слово подобрать?

Еще одно старинное слово из прошлого и из песен, которое больше никто не употребляет в реальной жизни.

Она – добрая.

Я вздымаюсь из пор океана и гор,

Жизнь дают мне земля и вода.

Постоянства не знаю, вечно облик меняю,

Зато не умру никогда.

Ибо в час после бури, если солнце – в лазури,

Если чист ее синий простор,

Если в небе согретом, создан ветром и светом,

Возникает воздушный собор,

Я смеюсь, уходя из царства дождя,

Я, как тень из могилы, встаю,

Как младенец из чрева, в мир являюсь без гнева

И сметаю гробницу мою.

Угу, – сказала Брит. – От кого она [открытка]? Можно прочитать на обороте или это личное?

Дес, – сказала девочка.

Дес? Что значит «дес»? – сказала Брит.

«Дес» значит «да, если хотите», – сказала девочка.

Спах, – сказал Брит.

Что значит «спах»? – сказала девочка.

Спасибо, хочу, – сказала Брит.

Вы говорите на моем языке! – сказала девочка.

Вот почему он сошёл здесь с поезда: поезд подъехал к вокзалу, и в этих горах было что-то чистое, будто их начисто вымели. Они словно признавали факт собственного присутствия и ничего не требовали. Просто были

Я ребёнок, погребённый в листве. Листва прогнивает: вот и я.