На Верхней Масловке

 Вот был в Самарканде, если помните, такой дуэт — Янис и Вацис Цепедидисы. Исполняли греческие народные песни. Но когда они вернулись в Грецию, выяснилось, что там очень многие неплохо умеют исполнять греческие песни. Пришлось поступить в русский ресторан, теперь поют там русские народные песни, зарабатывают неплохо. Может быть, вы слыхали — дуэт: Яша и Вася Цепины…

Она вдруг почувствовала, что страшно устала за день и больше всего на свете хочет, чтобы художник наконец испарился, тогда бы она залезла под блаженно-горячий душ, а потом, накинув прохладный халат на распаренное, дышащее тело, растянулась бы на тахте с последней книжкой «Нового мира».

 Господи, до чего надо дойти в полном равнодушии к кому бы то ни было, чтобы отрицать все очевидно теплое и нежное в жизни человека.

Похоже, он истово верил в свое предназначение и нес в себе талант с осторожным достоинством, оберегая его от разрушений, которые часто наносит жизнь. Просто жизнь как она есть…

Он промолчал, не желая ввязываться в старый спор, поставил кастрюлю с картошкой на плиту, подошел к столу и отломил кусок булочки.
— Откуда эти блага? — он кивнул на стол. — Матвей раскошелился?
— Да нет же, пенсию принесли. За месяц я совсем забываю, что существует такое удовольствие, и каждый раз бываю приятно поражена…

Человек сорвался с его души, как червивое яблоко с ветви.

Почему ты решила, что лучше всех знаешь, как выглядит дружба, любовь, ненависть? Почему?

Вообще предвижу - перед смертью мне придется много смеятся, вместо того, чтобы думать о серьезных вещах...

"... Нельзя так долго жить. Выясняется, что это большое неудобство для близких, которые могут устать в ожидании твоей приличной кончины, и с досады выкинуть некрасивое коленце, например, умереть допрежь тебя".

" Он не хочет понять, что Правда - всюду и художник всю жизнь намывает её, как старатель, по крупинкам! Если же он с юности требует от жизни немедленного предъявления правды как некоего служебного удостоверения, то он не художник, потому что не сострадает себе подобным, а поминутно тащит их на Божий суд".

Два достойных друг друга комедианта, думала она раздраженно. Страсти-мордасти. Оба жить не могут без ежедневных воплей и убийств. Привыкли. Климат такой, среда обитания… Однако как верно подобрала судьба этих людей, как точно притерла друг к другу, пригнала, словно хороший столяр. Парочка на загляденье, даром что родились в разных столетьях…

Сам владелец салона представился вполне традиционно — Маврикисом, наверное потому, что имя его — громоздкое, как трагедия Софокла, и скрежещущее слогами, как товарный состав на стыках рельс, — не запоминалось ни в какую.

Очки на его покатом безрадостном носу держатся плохо, и поскольку руки у Севы вечно заняты книгами и альбомами, очки он подкидывает непроизвольным сморщиванием носа, при этом выражение лица его делается такое, словно он хочет спросить: «Чем у вас тут воняет?»

— Это у тебя от неудовлетворенной страсти к режиссуре, — добавила она. — Ты прибираешь, как мизансцены строишь.

Пошвыряло, пошвыряло, как говорится, в жестоких волнах столичной жизни, но – с гордостью могу сказать – не обкатало, как серый камень-голыш… Не обкатало… – повторил он, усмехнувшись. – Вот разве что в песок размолотило… Да…

Потому что искусство не пружинный матрас, это, как и жизнь, – страшная, жестокая штука… Ты же, мальчик, рожден быть вдохновенным бездельником…

Товарищи... До сих пор не придумаем достойного обращения к незнакомому человеку.

У меня, например, бутерброды всегда падали маслом вниз, гостям на костюмы…