Дженни Вильерс: Роман о театре. Дядя Фил и телевизор

Слухи о смерти могут быть ложными пятьдесят раз, а на пятьдесят первый могут оказаться правдой.

Театр умирает; и хоть на мой век его, слава богу, хватит, я не думаю, чтобы он намного меня пережил. Старое вино выдохлось. И пьесы теперь уже не те, и публика не та, и актеры не те.

Театр — это сама жизнь, заключенная в маленький золотой ларчик, и, как жизнь, он часто пугает, часто внушает ужас, но он всегда удивителен.

Навсегда закатилось солнце и все наше счастье. И ад вовсе не где-то в ином мире: он тут, в этой мокрой черной ночи, и уходящая надежда превращает каждый шаг в тысячу лет ада.

Был Театр — такой Театр, каким ему подобает быть. А нынче они пойдут куда угодно.

Театр - я уверена, вы все знаете, - это не только блеск, веселье и аплодисменты. Это тяжелый, надрывающий душу труд. И никогда мы не бываем так хороши, как нам хотелось бы. Театр - это сама жизнь, заключенная в золотой ларчик, и, как жизнь, он часто пугает, часто внушает ужас, но он всегда удивителен.

Удивительно, чего без всяких усилий может добиться в темноте уснувшее сознание!

Театр умирает для тебя. Он всегда умирал для старожилов. И всегда рождался заново для тех, кто приходил на смену. И в этом не слабость его, а сила. Он живёт - живёт по-настоящему, не просто существует, но живёт, как живёт человечество, - просто потому, что он непрестанно умирает и возрождается, и всегда возрождается обновлённый.

Наш городишко сегодня точно кладбище. Мне все казалось, что мы тут давно уже перемерли, только позабыли об этом.

И миг, когда Чиверел снова поглядел в запавшие глаза Кеттла, вдруг удивительным образом остановил это утро, прошедшее сто лет тому назад, и всю эту сцену, так что трое ее участников застыли, неподвижные и безмолвные, как фигуры в стереоскопе.