Духовные упражнения

«Два портрета: старец и академик. А теперь скажите: кто из них духовнее? Верующий человек, скорее всего, отдаст предпочтение святому, светский – академику.
— Старец Серафим творил чудеса, через него Бог открывал людям великие истины, он был сосудом благодати, а академик всего лишь добренький старичок. Кого он в своей жизни исцелил? Вряд ли бы смог профессор простоять на камне тысячу дней и ночей. А провести несколько лет в затворе? Ему даже и близко не подойти к таким подвигам! Да и молился ли он вообще? России нужны святые, а вы прославляете академиков!
– Дмитрий Сергеевич Лихачев столько сделал для сохранения и развития русской культуры! Это был настоящий подвижник и делатель. Его фундаментальные труды по истории древнерусской литературы являются золотым фондом науки. А знаменитая серия «Литературные памятники», которую он редактировал и просто спас своим авторитетом!
... Можно долго спорить и множить аргументы, но это ни к чему не приведет, потому что речь идет о двух разных духовностях. Сравнивать духовность старца и академика – то же, что искать ответ на вопрос «Что длиннее: белое или тяжелое?».
Старец и академик. Оба – подвижники, оба – мудрецы, оба – оплоты и маяки духовности, но и подвижничество, и мудрость, и духовность у них различной природы. Академик был апостолом универсальной духовности, старец – духовности евангельской. Различие двух духовностей – факт не азартного теоретизирования, а предельно осязаемой практики, наших жизненных стратегий и повседневного опыта.
Но вот вопросы: зачем нам, христианам, различать эти духовности? Нужна ли верующему человеку универсальная духовность? Не будет ли мне, христианину, достаточно духовности религиозной, подлинной и благодатной? Мы различаем две духовности не для того, чтобы отречься от первой и защитить вторую, а чтобы научиться пользоваться преимуществами и той и другой, но к своему месту и ко времени. Речь идет не о философских спекуляциях. Мы – практики, и нас интересуют духовные упражнения. Задача духовного упражнения – привить и развить полезный духовный навык. А вот какой из духовностей принадлежит тот или иной навык, надо уметь распознать ясно и отчетливо. Если вы чувствуете пределы и возможности каждой из духовностей, вы будете точно знать, чего не надо искать там, где его не может быть, чего та или иная духовность дать вам не в состоянии.
Евангельская духовность единит нас с Самим Богом, учит богообщению, приобщает к величайшим тайнам, а в Евхаристии делает единокровными и единотелесными Христу, Воплощенному Богу.
... С другой стороны, в бескрайнем море универсальной духовности глупо искать описание опыта живого богообщения, того богооткровенного дара, который есть только в Церкви. Этот факт не возвышает Церковь и не унижает мир. Каждому свое. Можно ли прожить, довольствуясь только одной из духовностей? Можно, и большинство обходится малым.
– Зачем нам академик Лихачев, если есть святой Серафим?
– Зачем нам саровские монахи, если у нас есть академики?
Даже и не подумаю убеждать светских людей, что им нужно Евангелие. Жажда услышать Слово Божие – это глубоко личное событие, и если этого не пережил, бесполезно пускаться в споры. Меня волнуют трудности церковных людей, в опыте которых обе духовности пересекаются, сбивая всех с толку. Нерешенные проблемы универсальной духовности вплетаются в вопросы религиозной жизни. И тут возможны трагические ошибки, а верующим свойственно все болезни лечить церковными средствами.
Но каждой болезни свое лекарство. Если ваша проблема из области универсальной духовности, то и решать ее следует соответственно. Предположим, что у вас не развит навык общения, вас не научили слушать, терпеливо объясняться, уметь быть правильно понятым, поддерживать разговор, а потом и дружеские отношения. И вот вы вдруг осознали пробел в своем духовном развитии, – а это проблема духовная, – и отправились к духовнику, а он посоветовал вам побольше читать Евангелие, потому что там все сказано, и чаще молиться. Но я не думаю, что вам это поможет. Здесь нужны другие средства, которые легко можно найти в поле духовности универсальной, и этот факт способен многих смутить.
– Значит, в Евангелии сказано не все?
– В Евангелии сказано все, что должно быть сказано в Евангелии. Но не надо искать в этой Святой Книге того, чего там быть не может. Евангелие – о Христе и о Церкви, а о проблемах коммуникации написаны другие книги. Есть люди, которых это открытие по-настоящему выбивает из седла. Но проблема тут не в Евангелии, а в религиозном аутизме, который так же удобен, как и вреден. Кроме религиозного аутизма есть еще и светский культурный аутизм, но с ним пусть разбираются другие.
...отвечая на вопрос, нужна ли верующему универсальная духовность, подумайте, каково изучать Писание человеку, которого не научили читать?
Религия не дает санкции на грубость и наглость. Хотя мне довольно часто встречались церковные люди, исповедующие религиозно обоснованное хамство как важнейшую миссию Церкви. Другими словами, можно достичь определенных высот в религиозной духовности, но остаться духовно неразвитым в духовности универсальной. Религиозный человек может быть некультурным и недуховным, духовно недоразвитым, и это выталкивает его из мира подлинно человеческого и сближает с миром параллельным, где хозяйничают звери.
[Религиозному] Аутисту не интересен внешний мир, он для него не существует. Аутистом быть очень удобно, а в религии можно найти любое обоснование клинической лени и отупляющему нелюбопытству, просто повторяй мантру:
– Это не то, что нужно христианину!
Если вы пустынник и живете среди диких скал и диких коз, вам, действительно, все это только помешает, потому что будет отвлекать от молитвы и полного единения с Богом. Но раз вы читаете этот текст, вы точно не отшельник, и рядом с вами есть люди, и с ними надо научиться ладить, а если вы мужчина, отец, муж, начальник, вам надо научиться руководить, принимать решения, работать в команде. Все эти навыки принадлежат области универсальной духовности и культуры». 

О добродетели отказа.

«Из двух зол надо выбирать лучшее. Или меньшее? Совсем запутался! Главное и самое грустное – это то, что приходится выбирать, а выбор – всегда утомительно. Научно доказано, что выбор – одно из самых энергетически затратных деяний. Совершая сознательный выбор, люди так устают, что им не хватает сил насладиться результатом. Выбор вычерпывает силы человека. Особенно выбор моральный. Но люди научились «нравственной экономии». Так появилась этика добродетели. Работает она и в христианстве.
Добродетель – доброта, обращенная в навык. Чтобы не изнурять себя непрестанным конвейером выбора, следует позаботиться о воспитании навыка, бессознательной реакции на вызовы жизни. Об этом читаем у апостола: «Твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла»  (Евр. 5: 1 4).
Среди важнейших навыков я бы выделил одну универсальную добродетель, которая лежит на пересечении этики меньшего зла и этики добродетели. Это искусство говорить «нет». У подавляющего числа христиан, даже у самых продвинутых, с этим большие проблемы. Потому что отказывать всегда больно, а порой и стыдно. А совесть у верующих, говорят, очень чуткая. Поэтому мы предпочитаем терпеть и смиряться, только бы кого не обидеть. Ведь сказать человеку «нет» – это то же, что нанести обиду. И как потом с этим жить? Однако умение отказать – меньшее зло, а потому я позволю себе назвать это искусство добродетелью отказа.
Не освоив эту добродетель, мы рискуем превратиться в объект манипуляций.
...Надо уметь говорить «нет». Иначе вы узнаете все ужасы дружбы из жалости, любви из сочувствия, фальшивой радости и натужных восторгов. А самое противное – превратитесь в безотказную куклу, которой все вертят, как хотят, но никто не уважает. Мир полон людьми, которые хотят нами манипулировать. Наши родители – в первых рядах. В их желании нет ничего преступного. Просто так устроен мир. Если вы не указали человеку на его предел, не прочертили четкой границы, чего же вы обижаетесь, если он беспардонно лезет в вашу жизнь?»

А это особенно отзывается в сердце. Стыдно, что я тоже как бы оправдывалась, что позволяла людям считать, что моя вера — это чуть ли не недостаток какой-то, хотя на самом деле без Бога и без моей веры уже просто не будет меня.

«...Рядовому человеку ты не станешь задавать вопрос:

– А почему это вы такой толстый? Потрудитесь объясниться! Общество взволновано и требует немедленного ответа! Или так:

– Какая у вас зарплата? А за прошлый месяц? Вот этот автомобиль на какие средства куплен? 

Обратиться с такими вопросами к незнакомому священнику не считается хамством. Почему? К таким вещам я отношусь с юмором и не собираюсь обижаться или давить на жалость. У меня исключительно научный интерес: как так получается, что верующие, в большинстве своем очень хорошие люди, не могут найти общий язык со своими светскими визави, которые чаще всего тоже очень хорошие люди?

Христиане – народ, склонный к самокопанию. Мы приучены сразу искать свою вину. Поэтому так много разговоров о свирепых старухах и невежественных священниках, о строгих монашках и неповоротливости нашей церковной бюрократии. И мы с жадностью ищем знаменитостей, принявших христианство, собираем целые каталоги высказываний известных людей – вот и этот актер нас похвалил, вот и эта писательница, смотрите, как тепло отозвалась о Церкви!

Меня глубоко оскорбляет это нелепое попрошайничество! Словно целое общество замечательных людей вдруг поразил некий «холопский ген», комплекс старухи-приживалки!

Человек – существо социальное. Без поддержки тех, кто рядом, без их одобрения и ободрения очень непросто. Этот барьер отчуждения хорошо знаком людям, неожиданно для близких решившим заняться спортом или танцами. Просто выйти на пробежку первый раз – это целое приключение! Вот об этом я говорю, когда пытаюсь описать эмоциональное напряжение, в котором живет верующий человек.


Почему так важно отдавать себе отчет в этих эмоциональных затратах? Если сопротивление среды достаточно высоко, то на его преодоление уходит порой столько сил, что на творчество уже почти ничего не остается. Я это подчеркиваю, потому что мы, люди, склонные к самоедству, имеем привычку предъявлять себе завышенные требования. Но наш эмоциональный заряд не безграничен. Если вы его почти целиком тратите на сопротивление давлению светского окружения, не ждите от себя великих прорывов.

Я годами находился в такой эмоциональной осаде, гуляя в своем «вызывающем наряде» [в традиционной монашеской одежде] по городу. И вдруг что-то случилось. Видимо, я повзрослел. Неожиданно мне открылось, что этот город, по которому я хожу, такой же мой город, как и тех, кто ходит рядом. Я не нуждаюсь в снисходительных взглядах, я не обязан отчитываться ни перед кем. Это моя страна, это мой город, и я такой же гражданин, как и все прочие. Я не приживалка, выпрашивающая объедки в ожидании, что ее кто-то подберет или приютит. И самое главное: я не обязан ни перед кем оправдываться. 

Оправдание – жанр, к которому церковные люди так привыкли, что уже и не замечают его противоестественности. Любая дискуссия между священником и светским журналистом превращается в бесконечный и унизительный поток оправданий Церкви перед широкими народными массами, которым чаще всего и дела нет ни до Церкви, ни до ее оправданий. Они просто развлекаются.

Когда речь идет не обо мне, а о Христе, я не стану прятать глаза и оправдываться. Откуда это желание понравиться светской публике?

Откуда это заискивание перед людьми безразличными?

– Да, но на вас кровь, пролитая инквизиторами, и шельмование Галилея!

– А на вас кровь тысяч убитых священников!

И к чему приведет этот спор?

Количество дураков по ту и другую сторону одинаково, и если мы продолжим диалог в жанре апологии, он ни к чему не приведет, потому что Церкви не в чем оправдываться перед обществом, как и обществу перед Церковью, потому что речь идет об одном и том же.

Мы привыкли мыслить диалог Церкви и общества «вертикально»: вот общество и вот Церковь – два обособленных субъекта, два антагониста. Общество предлагает, Церковь осуждает. Общество рвется вперед, Церковь плетется в хвосте и с подозрением относится ко всем добрым начинаниям и порывам в сторону прогресса и просвещения.
...В реальности все иначе. Диалог Церкви и общества проходит по горизонтали. Церковь – это часть общества, а общество – часть Церкви. На самом деле диалог идет внутри одного и того же общества, а если это так, то никто не вправе ставить себя на трибуну судьи. Диалог – это не судебное разбирательство, а бескорыстная и доброжелательная попытка объясниться с собеседником, искренний интерес и деликатное любопытство.
Общество не монолит. Это живой организм пестрых и разнородных жизней и мнений, а с живым всегда сложно. Куда проще руководствоваться стереотипами и понятными схемами. И мы, христиане, имеем к этому слабость. Но этой слабостью грешат и наши секулярные собеседники. Им тоже свойственна косность и зашоренность в оценке действий христиан. Верующих обвиняют в категоричности, в отсутствии здорового и искреннего интереса, в нежелании идти на диалог. А наши секулярные оппоненты в этом не повинны? Всякий христианин, которому приходилось участвовать в дискуссиях, по опыту знает, сколько терпения и сил требуется на то, чтобы вывести диалог из порочного круга стереотипов и обобщений.
Диалог Церкви и общества – это не тяжба клерикальной институции с обществом, это разговор внутри самого общества: его верующая часть обращается к секулярной. И этот диалог, как и всякий диалог, требует равносубъектности. Христиане не должны выпрашивать себе местечко, не должны постоянно оправдываться, потому что они часть этого общества. Они в политике, науке, искусстве, общественной жизни, а потому причастны к достижениям и ошибкам. Кстати, именно поэтому так сомнительно звучат привычные сюжеты о конфликте науки и религии, Церкви и культуры. И в науке, и в искусстве, и в политике всегда были и будут верующие люди, а значит, на них и слава, и вина за все, что происходит в нашем мире.
Однако о равносубъектности в этом диалоге внутри общества следует помнить и христианам, у которых тоже есть немалый опыт религиозного высокомерия. Но и обратное не лучше. Принимать на себя роль назойливой приживалки никуда не годится. Выпрашивать внимание, как подачку, снисходительную похвалу и ленивое одобрение – это недостойно нашего звания, так у нас никогда не сложится.

Если вы хотите понравиться, если, словно побирушка, ищете одобрительный кивок, диалог не состоится. Это изначально неверная стратегия. «На каждый роток не накинешь платок», – говорил наш покойный настоятель. Поэтому не надо тратить свои силы на задабривание дешевых клоунов, на бесконечные оправдания, которые никто не слышит. Надо просто и с достоинством делать свое дело и общаться с достойными.
Дружба возможна только между равными.
Дружба возможна только между людьми достойными.

Если мы сами себя не уважаем, кто станет уважать нас?

Диалог Церкви и общества – это уважительное и доброжелательное общение церковной части общества с его секулярной частью. Этот диалог требует терпеливого и тактичного вслушивания, воспитанной культуры дискуссии и искреннего желания понять собеседника. Все эти качества не есть обязанность какой-то одной стороны, но совместное обоюдное усилие, может быть, весьма затратное, но оно того стоит». 

О депрессии.

«Однажды вечером Сэм заглянул в кабинет к хозяину; тот, казалось, был сам не свой – бледен как смерть, и запавшие глаза устремлены в незримую даль. – Что случилось, господин Фродо? – воскликнул Сэм.
– Я ранен, – глухо ответил Фродо, – ранен глубоко, и нет мне исцеления. 
Но и этот приступ быстро миновал; на другой день он словно и забыл о вчерашнем. Зато Сэму припомнилось, что дело-то было шестого октября: ровно два года назад ложбину у вершины Заверти затопила темень».
Событие, которое с ужасом вспоминал Сэм, назвали битвой на горе Заверть, хотя это скорее была не битва, а избиение. На храбрых, но беззащитных хоббитов напали назгулы – бесплотные прислужники Зла.
Событие, которое с ужасом вспоминал Сэм, назвали битвой на горе Заверть, хотя это скорее была не битва, а избиение. На храбрых, но беззащитных хоббитов напали назгулы – бесплотные прислужники Зла. Один из них, король-мертвец, ранил Фродо колдовским моргульским клинком, осколок которого остался в груди Торбинса и неотступно продвигался к самому сердцу. Только чудом удалось спасти раненого от неминуемой гибели и последующего развоплощения. Но каждый год приступы повторялись снова и снова, и бедный Фродо опять захлебывался мраком одиночества и отчаяния, и это случалось не только осенью, но и весной:
«В начале марта его не было дома, и он не знал, что Фродо занемог. Фермер Кроттон тринадцатого числа между делом зашел к нему в комнату: Фродо лежал, откинувшись, судорожно сжимая цепочку с жемчужиной, и был, как видно, в бреду.
– Навсегда оно сгинуло, навеки,  – повторял он. – Теперь везде темно и пусто».
Конечно, это всего лишь гениальная сказка. Но как же точно она описывает то состояние, что высасывает все силы жить даже из здорового молодого человека! 
Для меня это очень личная и многолетняя проблема. «Властелин колец» дорог мне тем, что неожиданно подарил «икону» моей болезни, вылепил ее пластичный образ, а значит, дал возможность видеть ее целиком, в объеме и границах. Пытаясь разобраться, я читал самую разную литературу, как светскую, так и церковную, и понял, что от этого чтения мне становится еще хуже. Делу вредил сам стиль и манера речи, ведь есть вещи, для разговора о которых годится только язык образов, мифов, художественного слова.
Все наши «имманентные» описания Ранения очень опасны, потому что только подкармливают болезнь. Поэтому я не буду останавливаться на том, откуда в нас берется депрессия и как протекает, – больному понятно, а здоровому не стоит увлекаться.
Однако нужно помнить главное – это просто болезнь. Верующие люди пытаются отыскать духовные корни и греховные предпосылки, но это именно болезнь, причиной которой может стать химия вашего тела, наследственность, детские травмы или что-то иное, чего уже нельзя изменить, как невозможно отменить битву на вершине горы Заверть. Вы уже ранены, и время не повернешь вспять. Это болезнь, которая с вами навсегда. Фродо смог исцелиться, только отправившись в Последнюю обитель Запада, вот и мы себе окончательное здоровье вернем только в Царстве Отца. И все, что нам остается, – научиться с этим жить. Поэтому Шестое октября – это праздник примирения с депрессией, и в качестве эмблемы – круглый чайный стол, уставленный тортами и чашками, за которым мы вдвоем – я и моя лютая подруга-болезнь.
Почему торты и чашки? Потому что так это лечится. Бывают состояния совсем тяжелые, когда нужен врач. Об этом я писать не буду. Это удел специалистов. Одно замечу: не надо бояться врачей, ведь речь идет о болезни, значит, доктор – ваш союзник и помощник. Есть вопросы, в которых следует разбираться не батюшкам и матушкам, а профессионалам, которые этому обучены. Вот почему мы своих прихожан отправляем к знакомым психиатрам или психологам – пусть разбираются специалисты!
И вот вопрос: почему среди верующих немало случаев депрессии? Ведь человек церковный должен, кажется, быть здоровее? Все очень просто. По моим наблюдениям, депрессия очень уютно себя чувствует, если жертва склонна к самокопанию и всячески поддерживает чувство вины, а именно эти два момента ошибочно принимаются религиозными людьми за основу духовной жизни.
Разве я открыл Америку? Сколько у нас прихожан, которые искренне считают, что заниженная самооценка и вечная виноватость, самостийно переименованные в смирение и сокрушение, приятны Богу, особенно наши кислые и серые лица, давно отвыкшие от улыбки?
Депрессия – болезнь, и нечего искать своей вины в том, что вы не можете, как все здоровые люди, трудиться, молиться и выкладываться на все сто. Я хорошо помню, как себя просто изгрызал за то, что вот ведь люди как люди – трудятся, приносят пользу, а мне дойти до двери, открыть книжку, поднять трубку – настоящий подвиг.
Раненые могут быть подозрительны, злы, агрессивны, и счастье, если близкие поймут, что это не человек злится, а болезнь, и нужно время, просто время и покой, чтобы рана затянулась. А если вы услышите:
– Депрессия? Чего только люди не придумают, чтобы не работать! Пусть не придуриваются!
Только тот, кто пережил такую напасть, знает, сколько сил требуется, чтобы просто улыбнуться, и как тяжело носить в себе эту черную дыру, когда не с кем поделиться.
Если однажды попался депрессии в лапы, считай, что вшили тебе под кожу бомбу – вытащить невозможно, умрет она только с тобой. Но есть техника безопасности: нельзя делать «резких движений», нельзя жить слишком беспечно и свободно, как раньше, но жить можно, причем хорошо жить, счастливо, радостно и даже свято. Соблюдаешь осторожность – все будет хорошо, иначе – подорвешь и себя и близких. – Но ведь это же грех! Один из смертных! В этом надо каяться!
– …И копаться в себе, развивая и поддерживая чувство вины, – именно то, к чему и ведет болезнь. Давайте назовем депрессию смертным грехом, только что это нам даст, кроме гибели еще одного человека?
 Депрессия – заболевание, которое может быть связано с недостатком йода в организме или с неправильной работой внутренних органов. Как это ни вызывающе прозвучит, но сегодня мы знаем о человеческом организме гораздо больше, чем святые пустынники раннего Средневековья, а потому и не станем называть болезнь грехом.
– Может, и йода не хватает. Но почему не хватает? Ведет греховную жизнь – вот и отразилось на теле!
Это очень популярная гипотеза. Но всего лишь гипотеза. Может быть, она когда-нибудь и подтвердится. А пока у нас есть вот этот конкретный больной, и одно я знаю точно: призывать его к покаянию или анализу своей жизни возможно только тогда, когда он придет в себя и поправится. В другом случае ваши призывы и наставления только добьют его и без того хрупкую психику, что у нас в церковной среде случается нередко.
И что же делать? Больному – пережить болезнь с помощью врачей и внимательных близких. А тем, кто справился, научиться встречать во всеоружии хворь, которая любит возвращаться. Читая Псалтирь, я открыл метод «уготовихся и не смутихся». То есть я знаю, что приступы могут повториться и обязательно повторятся, но теперь они не застанут меня врасплох».