Цитаты из книги Франкенштейн

Какое несчастье, подумал я, что человек, в отличие от животных, наделен столь сложными и сильными чувствами! Если бы мы знали только голод, жажду и стремление к размножению, мы были бы почти свободны. А сейчас любое воспоминание или случайно произнесенное слово может сделать нас несчастными пленниками собственных чувств…

Ее пленяли воздушные замыслы поэтов; в величавых и роскошных пейзажах, окружавших наш швейцарский дом, - в волшебных очертаниях гор, в сменах времен года, в бурях и затишье, в безмолвии зимы и в неугомонной жизни альпийского лета - она находила неисчерпаемый источник восхищения и радости.

<...> эта девочка была тоненькая и белокурая. Волосы ее были словно из чистого золота и, несмотря на убогую одежду, венчали ее как корона. У нее был чистый лоб, ясные синие глаза, а губы и все черты лица так прелестны и нежны, что всякому видевшему ее она казалась созданием особенным, сошедшим с Небес и отмеченным печатью своего небесного рождения.
<...>
Она росла у своей кормилицы и расцветала в их бедном доме, прекраснее, чем садовая роза среди темнолистого терновника.

Один-два шквала и пробоина в судне - события, которые не остаются в памяти опытных моряков.

Даже сломленный духом, он, как никто, умеет чувствовать красоту природы. Звездное небо, океан и все ландшафты этих удивительных мест еще имеют над ним силу и способны возвышать его над земным. Такой человек ведет как бы двойную жизнь: он может страдать и сгибаться под тяжестью пережитого; но, уходя в себя, он уподобляется небесному духу; его ограждает сияние, и в этот волшебный круг нет доступа горю и злу.

... мы будем уродами, отрезанными от мира; но благодаря этому мы еще более привяжемся друг к другу.

... судьи всегда предпочитают осудить десять невиновных, лишь бы не помиловать одного виновного.

But he found that a traveller's life is one that includes much pain amidst its enjoyments. His feelings are forever on the stretch; and when he begins to sink into repose, he finds himself obliged to quit that on which he rests in pleasure for something new, which again engages his attention, and which also he forsakes for other novelties.

For an instant I dared to shake off my chains and look around me with a free and lofty spirit, but the iron had eaten into my flesh, and I sank again, trembling and hopeless, into my miserable self.

Life and death appeared to me ideal bounds, which I should first break through, and pour a torrent of light into our dark world.