Вишневый сад

Кладбище.
На первых порах Сьэтарцева поразило то, что он видел теперь первый раз в жизни и чего, вероятно, больше уже не случится видеть: мир, не похожий ни на что другое, — мир, где так хорош и мягок лунный свет, точно здесь его колыбель, где нет жизни, нет и нет, но в каждом тёмном тополе, в каждой могиле чувствуется присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную. От плит и увядших цветов, вместе с осенним запахом листьев, веет прощением, печалью и покоем.

Когда я работаю подолгу, без устали, тогда мысли полегче, и кажется, будто мне тоже известно, для чего я существую

Вы сыты и потому равнодушны к жизни, вам все равно.

Женщины не прощают неуспеха.

Аркадина Ты не лечишься, а это нехорошо, брат.
Сорин Я рад бы лечиться, да вот доктор не хочет.
Дорн Лечиться в шестьдесят лет!
Сорин И в шестьдесят лет жить хочется.
Дорн Э! Ну, принимайте вылериановые капли.
Аркадина Мне кажется, ему хорошо бы поехать куда-нибудь на воды.
Дорн Что ж? Можно поехать. Можно и не поехать.
Аркадина Вот и пойми.
Дорн И понимать нечего. Все ясно.

«Надо относиться к жизни серьезно, а лечиться в шестьдесят лет, жалеть, что в молодости мало наслаждался, это, извините, легкомыслие.»

Астров. Пришла охота стрелять, ну и палил бы в лоб себе самому.

Тут мы имеем дело с вырождением вследствие непосильной борьбы за существование; это вырождение от косности, от невежества, от полнейшего отсутствия самосознания, когда озябший, голодный, больной человек, чтобы спасти остатки жизни, чтобы сберечь своих детей, инстинктивно, бессознательно хватается за все, чем только можно утолить голод, согреться, разрушает все, не думая о завтрашнем дне… Разрушено уже почти все, но взамен не создано еще ничего.

В ваших жилах течет русалочья кровь, будьте же русалкой! Дайте себе волю хоть раз в жизни, влюбитесь поскорее в какого-нибудь водяного по самые уши — и бултых с головой в омут.

Немецкого у меня осталось мало, разве только терпеливость, упрямство, с каким я надоедаю вам.

Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился... Занавес

Настоящие таланты! Я талантливее вас всех, коли на то пошло! Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас! Не признаю ни тебя, ни его!

Федотик (Ирине). Сейчас на Московской у Пыжикова купил для вас цветных карандашей. И вот этот ножичек…
Ирина. Вы привыкли обращаться со мной, как с маленькой, но ведь я уже выросла… (Берет карандаши и ножичек, радостно). Какая прелесть!

Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от нее письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной, натянутый нерв.

Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите!

–Дело не в пессимизме и не в оптимизме, –сказал я раздраженно, – а в том, что у девяноста девяти из ста нет ума.

Дело не в пессимизме и не в оптимизме, а в том, что у девяноста девяти из ста нет ума.

- Я женщина беззащитная, слабая, я женщина болезненная, - говорила Щукина. - На вид, может, я крепкая, а ежели разобрать, так во мне ни одной жилочки нет здоровой. Еле на ногах стою и аппетита решилась... Кофий сегодня пила, и без всякого удовольствия

Да, у меня есть деньги, но ведь я артистка; одни туалеты разорили совсем.

Аркадина