Две осени

Чехов писал «Чайку». Находил среди житейской суеты, от которой рассказ почти полностью свободен, время для воспоминаний и чувствования, и работал. Дописал, ощутил, как «и его тоска, и эта пьеса — всё стоит одного слова — комедия», и так жанр и обозначил (в этот момент за кадром звучит лейтмотив Злого Рока, для зрения похожий на опухоль-кляксу). Второй осенью судьба пьесы перешла в руки актёров и публики: здесь в рецензии нет опасности спойлера — сейчас нам легко с аксиомным знанием статуса, авторитетности Чехова, напоминающим необходимость понимать смыслы классика, даже когда для этого требуется усилие над собой. Но напоминания, как те, что об отключении телефонов, слышит только желающий их слышать. Власть имеет публика та самая, хорошо знакомая любому, кто вдруг обмякал в кресле при надрывной трагической сцене от грохота ржания сзади-сбоку, вроде соседского перфоратора в час долгожданного сна — упрям тот факт, что каждый ждёт своего, кто-то — шуток, сойдёт и горчайшая, если только иных почему-то уже несколько минут не «давали».

«И вот подбор легкомысленной публики, ожидание весёлого развлечения, обман ожиданий, раздражение и… Вот, собственно, и всё. Но за всеми этими внешними причинами кроется… Чтó, чтó?» Да то, то, батенька, что в драгоценном уединении вы позволяли себе забыть, каковы на самом деле одетые люди, каковы шансы на близость, откровенность и неодиночество в толпе на светском театральном выходе. Или не заметить, как сами оказываетесь легко готовы посмеяться над собой, доктором Антоном Павловичем в пенсне, и тут же совсем не готовы — над собой-Машею, в которой вы преминули защититься толикой «самопрезренья на килограмм любви». И, конечно, где вам было прозреть окончательное определение театрально-зрелищных мероприятий как отрасли сферы услуг, где в ходу защита прав потребителей, а с этим-то пониманием вы, пожалуй, дооформили бы мысль, что физический труд, грубо и угрюмо тянуть лямку по отвратительной мзге — спасительная альтернатива «работе с людьми».