Вильнюсские лекции по социальной философии

Мы ведь никогда не объясняем доброту; во всяком случае, никогда не было такого, чтобы человеческому разуму было бы достаточно выслушивать такое объяснение; мы всегда ищем причины только для бесчестия, но не для чести, ищем причины для измены, для верности — не ищем, и вообще ищем причины для зла, для добра не ищем. Это заложено в самом функционировании
нашего языкового сознания. Так давайте поверим тому, чего не делаем. И вот то, чего мы не делаем, когда имеем дело с категориями, подобными «добру», Кант называл «сверхъестественным внутренним воздействием» (этот термин стоит у него в ряду с термином «свободная причинность»), а Канту следует доверять, тем более в терминологии.

Совесть — это феномен, который является причиной самого себя и не имеет причин хотя бы потому, что в нашем языке мы его употребляем тогда, когда не ищем причин, то есть слово «совесть» появляется тогда, когда мы не ищем объяснений поступка, ни социологических, ни психологических, ни биографических. То есть сказать «по совести» есть конечная инстанция для объяснения, конечный пункт отсылки для нашей объясняющей мысли. Мы сказали «по совести» и тем самым, вопервых, поняли то, о чем мы говорим, вещь стала для нас понятной, и, вовторых, мы, в силу гения языка (а язык — это вещь, в которую упакованы миллионы лет человеческой эволюции, человеческой психики, и притом этот инструмент по тонкости не имеет себе равных, и тонкость его не есть лишь тонкость нашего индивидуального ума, а есть именно гений языка) поставив совесть на место причин, тем самым определили саму совесть как нечто, что совпадает со своими собственными следствиями и не имеет другого, отличного от себя продолжения по их ряду или, наоборот, предшествования (по отношению к которому они были бы изменением).

Можно сделать одно замечание, которое потребует от нас рефлексии относительно того, что мы сами думаем в том аппарате социальных теорий, которые мы имеем. Ведь очень часто и большей частью наше социальное мышление строится согласно осмеянному Толстым правилу, то есть мы рассматриваем реальное социальное бытие как ошибочные или неудачные отклонения от идеальной теории, как наше неумение ей следовать. И все, что в жизни происходит, мы приписываем результату недостаточно хорошего понимания теории, и в этом смысле факт никогда не опровергает теорию.

Когда обычно мы слышим философскую формулу — парменидовскую, — которая бесконечно повторяется в истории философии, а именно что бытие и мысль, которая его высказывает или видит, тождественны, суть одно и то же, то это — не о нашем мышлении (как ментальном инобытии его объектов) говорится, не о мышлении, заданном в номенклатуре наших способностей, — у нас, мол, есть чувственность, есть воображение, есть воля и есть еще мышление с его описуемыми частями — понятиями, суждениями, умозаключениями и тому подобным. Естественно, мы затрудняемся такое мышление отождествить с бытием. Абсурдно. И действительно абсурдно, потому что не о нем идет речь, а речь идет о том элементе, который я пытался описать, о
зависимости чего-то реально, в жизни существующего от того, совершится ли этот взгляд в бытийности наших состояний, в том числе мышления, и, наоборот, реально ли, в свою очередь, это последнее в смысле действия в нем того, что актуально есть (или нет), что действует именно присутствием (а не есть чтото делимое в цепи «другого» и содержательно распределенное в его дали и опосредованиях) и что называется «бытием в целом» как объектом метафизики (в отличие от тех или иных существований или их конкретных, предметных содержаний).