Los perros duros no bailan

И все же надо быть тупым как конь… да нет, я ничего плохого не хочу сказать: эти четвероногие – славные ребята, но в смысле сообразительности незамысловаты, как дверная петля, да, так вот, надо быть тупым как конь, чтобы не понять, какая судьба ждет бойца, если он не сумеет оставаться на высоте.

– Что будешь пить, Жемчужинка? – спросила его Марго.
– Как всегда.
– Повезло тебе, потому что ассортимент нашего заведения ограничен этим «как всегда». А ты, Мортимер?
– То же самое.

– Никогда ничего не начинай, если не уверен, что сумеешь докончить, Генрих.

Никогда ничего не начинай, если не уверен, что сумеешь докончить.

У собак и жизнь собачья.

— Преследовать диких зверей – таков удел таксы. Такое уж наше ремесло. А убивать своих сородичей – нет.

— Чего ж ты взялся мне помогать? Ради Тео и Бориса?
— Нет, не только… – он подумал немного и встряхнул ушами. – Мне нравятся те, кто умеет хранить верность, а в наши времена даже и наш брат уже не таков.

— Думаю, рано или поздно ими займется человеческое правосудие.
— По сравнению с нашим их правосудие – это полное дерьмо.

— Потому что следом на ринг вывели меня. Нет, но ты представь только такое! Вообрази и прочувствуй! Вывели драться… кого? Меня! Меня, который выиграл конкурс «Собака Года»… Меня, который…

— Конец тебе пг’ишел, двог’няга пиг’енейская, – тихо, но отчетливо произнес француз.
— Да вот хрен тебе, лягушатник, – отвечал я.

— Залететь не боишься? – спросил я.
— Дурак, я стерилизованная.

— Да брось ты, мы все дворняги. Мы утеряли свою породу, как только отбились от гордой и вольной волчьей семьи и стали служить людям. Так что – все мы дворняги. Дворняги и бедолаги.

Агилюльфо, пес многознающий и немало повидавший на своем веку, уверяет, что в мире людей мне соответствуют так называемые боксеры.
— Ну, знаешь, эти – малость тронутые оттого, что их много лупят по голове и укладывают мордами в брезентовый настил ринга.

Люди играют в теннис или гольф, а мы охотимся на чаек.

Я бы, может, и отвалил, да только придется бросить даровую кормежку и хозяев, которые, как ни крути, все же мои хозяева. Ты понимаешь, о чем я. Дурацкая наша верность, которая так нас привязывает к ним и причиняет нам столько зла, когда они ее недостойны.

Я поглядел на него с интересом:
– Это ведь опасно, как ты знаешь.
– Жить вообще опасно, – ответил он философски.

Ожидать, когда придет твоя очередь вступить в смертельную схватку, – переживание незабываемое. Каждый, кому доводилось испытать это, знает, о чем я говорю.

– Я скучаю по своей юности. Когда был щенком, потом подростком и верил, что мир принадлежит мне.

– И что люди – это добрые и верные божества.

– Да... и в это тоже. Даже прежде всего прочего – в это.

– Кое-кто из них такой и есть.

– Ты сам сказал: «кое-кто».

• Мало кто откажется от сытого, покойного житья сам, по доброй воле, а не потому, что обстоятельства его вынудили.- Кажется, мы все променяли на уют и покой.- Именно так. Отказались от своей мечты. Забыли вкус приключений. Обуржуазились и старимся, лёжа у камина или калорифера, грызя хозяйчике шлёпанцы…