Одна история

Це маска. В усіх нас є маски. І в тебе колись буде, ти й не сумнівайся.

Ти не забувай, юний паничу Поле: у кожного є своя романтична історія. У кожного. І навіть якщо вона закінчується фіаско, навіть якщо вона закінчується нічим, навіть якщо вона навіть не починається, навіть якщо вона геть уявна, від того вона не стає анітрохи менш реальною. Інколи це тільки утверджує її реальність.

Его жизненный опыт внушил ему веру в то, что первые шестнадцать лет жизни - это по большому счёту вопрос ограничения ущерба. И родители в этом ему помогли.

Он опасался, что всегда неправильно истолковывал тот неизгладимый образ, который сопровождал его всю жизнь: он стоит у окна мансарды и удерживает Сьюзен за запястья. Возможно, истина не в том, что он обессилел и ее не удержал. Возможно, истина в том, что она утянула его наружу своим весом. И он тоже выпал из окна. И получил тяжкие увечья.

Сопроводительный текст гласил, что, ложась в постель с новым партнером, ты каждый раз ложишься в постель со всеми, кто был у него до тебя. Правительство вело речь о заболеваниях, передающихся половым путем. Но ведь то же самое относится к словам: они также способны передаваться половым путем.

Что же касается соотношения силы чувств и уровня счастья, под грузом своего опыта он как-то засомневался. Ведь в принципе можно сказать, что чем больше ты ешь, тем лучше становится пищеварение, или чем быстрее ведешь машину, тем скорее будешь на месте. Не будешь, если врежешься в кирпичную стену.

Вот любовь – она и есть любовь, хотя и вынуждает некоторых вести себя так, будто любви больше нет, а может, и не было.

заводчицей. Научилась коротать время. В этой жизни все мы ищем для себя безопасную гавань. А не найдя, учимся коротать время.
Я про себя думаю: передо мной вряд ли встанет такая проблема. Жизнь слишком полнокровна, и так будет всегда.

Злоба как проявление власти, мужского начала, злоба как прелюдия к физическому насилию была ему ненавистна. В злобе таилась мерзкая ложная добродетель: смотри, как я злюсь, смотри, как выплескиваются через край мои эмоции, смотри: я в самом деле живу (не то что эти холодные рыбы); смотри: я сейчас это докажу – схвачу тебя за волосы и впечатаю лицом в дверь. А теперь полюбуйся, до чего ты меня довела! И на это я тоже зол!

– Всегда рад помочь богатым сэкономить, – ответил я, с осторожностью переключая скорость. – Я весь твой.
– Ты действительно весь мой, – согласилась она, подсовывая ладонь под мою левую ляжку.

Сьюзен предрекала, что когда-нибудь ему придется сыграть некую роль, – и оказалась права. В эту роль он вошел почти незаметно для себя самого, изображая человека, который никогда по-настоящему не любил.

Некоторые из его друзей оказались закоренелыми домоседами; именно они с большим теплом вспоминали былые времена. Кто-то вступил в брак уже вторично, взяв женщину с детьми. Один оказался геем: после стольких лет он вдруг стал заглядываться на затылки молодых парней. Но кое-кого время не изменило.

Он подгонял жизнь под свой темперамент; она подгоняла свой темперамент под жизнь. Ее путь был, конечно, более рискованным, поскольку сулил больше радостей, но не оставлял страховочной сетки. И все же, думалось ему, их, по крайней мере, не сгубила пресловутая практичность.

У многих уже созрел план женитьбы на нынешней подружке или на какой-нибудь другой, но очень на нее похожей. План стать домоседом.

Складывалось такое впечатление… сам Маклауд, по-моему, этого не осознавал… но мне казалось, будто он (более всех прочих) препятствовал моему взрослению. Нисколько не похожий на моих родителей и их знакомых, он даже в большей степени, чем они, воплощал собой ту взрослость, которая вызывала у меня содрогание.

Но в каждом из нас, я убежден, затаились смятение и тревога, готовые в любой момент вырваться наружу. Я был свидетелем того, как они вырывались из груди умирающих последним мятежом против человеческого удела с его неизбывной скорбью.

Иногда после завершения она шептала: «Хорошая игра, партнер». А иногда – уже серьезнее, с тревогой: «Прошу тебя, не ставь пока на мне крест, Кейси-Пол». Я не знал, что на это ответить.

Во-первых, я был вовсе не уверен, что взрослость легкодостижима. Во-вторых, если даже она достижима, я был вовсе не уверен, что она желательна. В-третьих, даже если она желательна, то лишь в сравнении с детством и отрочеством.

Я вспомнил, что мне рассказывали о юности Джоан: «содержанка» или что-то в этом духе – денежные подачки, съемная квартира, дареная одежда, оплаченные поездки.
И это она называла взрослением?

– Не странно ли? – размышляет она. – Моя мать умерла от рака, когда мне было всего десять лет, и я о ней думаю лишь за стрижкой ногтей на ногах.