Цитаты из книги Paris in the Present Tense

Манхэттен был даром, но не формы, а света и движения.

- В абсурде особенно, - сказал Дунаиф, - проявляется диктатура эмоций. Чтобы попасть в погребальные камеры пирамид, приходится выбирать самые извилистые, нелогичные пути.

Я не останусь без работы, потому что раны младенчества и детства тавром впечатаны в жизни мужчин и женщин.

Постоянно бывая среди людей, привыкаешь смотреть в лица и не видеть их. Но на лице написано так много - о прошлом, о правде, надежде, боли, любви и скрытых возможностях, - что каждый м мужчина и каждая женщина заслуживают кисти Рафаэля или Вермеера, чтобы все это отобразить.

Распадающийся корпус самолета сулит мало надежд на второй шанс, и, поскольку катастрофы иногда случаются, путешествия по воздуху - хороший повод лишний раз задуматься о том, что было прежде и что может случиться потом.

Жюль был свободен и ушел, но музыка осталась - сонаты, симфонии и песни вечно звучат в безмолвии и ждут, что кто то сделает долгую остановку в пути, чтобы прислушаться и услышать.

Музыка была кислородом, который поддерживал в нем жизнь.

А напоследок ему осталось прошлое и настоящее Парижа, цвета его, и свет, и звук его - слой за слоем, и музыка, плывущая над белеющим городом, словно дым весенних костров.

- Жюль, на самом деле я никакой не философ. Я придурок, болтающий по телевизору.

Франсуа помедлил минуту, набрал воздуха и сказал: - Понимаю. - И думаю, я расстроен. Я просто не знаю, что делать. - Я тоже. Уже лет семьдесят. - Да, но я влюбился. - Ох, только не это, - сказал Франсуа. - Глупость какая. Пожалуйста не надо. будешь распевать, как безумец, пока не доешь суп. Потом медленно начнешь превращаться в индейку в трагикомичном фарсе.

Она была не просто величайшей загадкой, она была чудом, таинством.

Даже во время войны театры оставались открытыми, пекарни пекли, официанты сбивались с ног, матери водили детишек в парки, а голуби плескались в лужах.

После войны, будучи ещё ребенком, Жюль не испытывал желание жить, и мысли о смерти приносили ему утешение. А к старости его желание выжить медленно и неразрывно переплелось с его любовью к прекрасному.

Всю жизнь его переполняло и душило неизбывное чувство вины. Он винил себя в смерти людей, погибших не от его руки, - людей, которых он любил, но ничего не смог сделать для их спасения.

Страха не было, потому что, как и на войне, ощущение, что он уже мертв, освободило Жюля.

Счастье в том, чтобы умереть по собственному желанию, по своему разумению, стандарту, верую в то, что для тебя самоочевидно.

Все были вежливы до тошноты.

Подлинная красота не может быть унижена.

«Если люди любят твою душу, им все равно, какое у тебя лицо, ты не обязан быть совершенством»

Реальная власть зависит от приливов и отливов текущих событий. От способности оседлать волну и удержать на ней. Но кем бы ты ни был, ты всего лишь пассажир.