Тихий Дон. Том I

Мы, в сущности, пешки на шахматном поле, а пешки ведь не знают, куда пошлёт их рука игрока...

Я, парень, жадный до жизни стал – как вспомню, сколько на свете красивых баб, аж сердце защемит! Вздумаю, что мне их всех сроду не придется облюбить – и кричать хочу с тоски! Такой я нежный до баб стал, что каждую бы до болятки миловал… Крыл бы и летучую и катучую, лишь бы красивая была… А то тоже с большого ума приладили жизню: всучут одну тебе до смерти – и мусоль ее, нешто не надоисть?

Помирать-то все одно где, везде несладко...

Со своими ли работаешь аль с чужими — одинаково тяжело, ежели работа не в совесть.

Хрен редьки не слаже!

Кто старое вспомянет — тому глаз вон.

Смерть — ее нечего искать, она и тут налапает.

Волчиное в тебе сердце, а может, и никакого нету, камушек заместо него заложенный.

У тебя домов, как у зайца теремов.

Любил он ее тяжкой, ненавидящей любовью.

Мы, в сущности, пешки на шахматном поле, а пешки ведь не знают, куда пошлёт их рука игрока...

Вся жизнь Григория была в прошлом, а прошлое казалось недолгим и тяжким сном.

Война приучила их скрывать за улыбкой истинные чувства, сдабривать и хлеб и разговор ядреной солью.

Она неохотно вспоминала молодость, замужнюю свою жизнь. Все это было просто не нужно, ушло так далеко и не приносило ни радости, ни облегчения.

Нескончаемо тянулись длинные летние дни. Жарко светило солнце. Но Ильиничну уже не согревали колючие солнечные лучи. Она подолгу сидела на крыльце, на самом припеке, неподвижная и безучастная ко всему окружающему. Это была уже не прежняя хлопотливая и рачительная хозяйка. Ей ничего не хотелось делать. Все это было ни к чему и казалось теперь ненужным и нестоящим, да и сил не хватало, чтобы трудиться, как в былые дни.

– Пеший бой – это дело такое… Тут нехитро людей в трату дать, ежли командир – бестолочь.

– Проезжай, пожалуйста! На чужое добро нечего завидовать! Своего бы наживал поболе, вот оно бы и глаза не играли!

Григорий после того боя, когда порубил под Климовкой матросов, все время жил в состоянии властно охватившего его холодного, тупого равнодушия. Жил, понуро нагнув голову, без улыбки, без радости. На какой-то день всколыхнули его боль и жалость к убитому Ивану Алексеевичу, а потом и это прошло.