D’Рим

– Ты замечаешь, что сегодня каждый – это мастерская по производству впечатлений на других?
– А ты?
– Я частное предприятие. Сам по себе. Все время пытаюсь впечатлить одного человека – себя.

Жир откладывается прямо пропорционально тому, как откладываются занятия спортом.

— А в чем сила мужчины?
— В ответственности, - не раздумывая ответил Борис. - А женщины?
— Сила женщины в том, что она может быть солнцем даже ночью!

Готовить не хотелось, хотелось влюбиться, выйти замуж и пойти в ресторан.

Раздражение – это злость, которая не имеет права. Ей только кажется, что она права, но доказательств нет.

Вроде и неплохо, и премии, но не покидает ощущение, что современные писатели грешат спекуляцией острыми темами.
– Ага, точно. Такое чувство, что водят за нос: почувствуй это. А здесь вот это. Жалость. Острую жалость. Еще. И еще. Они не знают меры в накручивании эмоций, и это отдает моветоном.
– Именно такие авторы сегодня собирают награды, они популярны. Устраивают американские горки, аттракционы в своих книгах – и становятся знаменитыми. Но самих их нет, они в тени как личности.

– Недавно я нарвалась на Кандинского. Можешь мне объяснить, как это есть?
– Лучше спроси: «как это слушать?» Он же музыку рисовал, как Клее и много еще кто.
– Я тоже вспомнила ноты.
– Это для других – как другой язык, другая знаковая система. Там все элементы передают информацию.
– Я так и поняла, шифровка. Надо знать коды, явки, пароли. Это искусство только для своих, для избранных. Я не люблю выборы, и условности тоже не люблю.

– Концептуальное искусство не взывает к эмоциям, его суть в игре, в угадывании, в пересечении вкусов, взглядов. На контрасте. Банальному противопоставляется что нибудь шокирующее. Например, десерт. Здесь очень необычные десерты.
– Ты меня утешил, – сделала глоток «Баролы» Анна. – Я поняла. Художник мажет не по холсту, а по зрителю.

– А правда, что художники много пьют? – посмотрела я на Бориса с улыбкой.
– Не то слово.
– А зачем?
– Для пищеварения, чтобы легче было переваривать происходящее, фантазия то прет, воображение не справляется, – ответил он мне в том же тоне.

«Жить стало лучше, но грустнее. Прогресс не приносит счастья. В своем чемодане он принес новые скорости, новые возможности, новые носители, новые объемы. На счастье там просто не осталось места. Сидим постоянно на чемоданах»,

– Не знаю, но видно, что она его муза.
– Муза? Зачем тогда так далеко отпустил, дурак? Он забывает, что у муз легкие крылья. Раскроют – и нет, унесло порывом ветра. Говори со своей женщиной! О чем угодно, главное – не молчи. Говори, пусть она вспомнит, что когда то была влюблена в твой голос.

Как будто мало осени внутри
как будто ее чересчур снаружи
мешаем кофе
шевелим губами
говорим
о том о сем
о том, с кем лето пролетело мимо тела
о сем, с которыми сейчас сидим
и улыбаемся
замазав окна грустным сентябрем

Клен положил уставшие красные ладони на воздух. Каштаны аплодировали. На улице было тепло. Августом дуло в лицо. Из дула – освежающий ветер. Деревья швырялись листьями и каштанами, фонари брызгались апельсиновым соком, выжигая в Норме негатив. Тот изворачивался, словно ужаленная змея, позвоночник сам собой выпрямлялся, поднимая настроение все выше на лифте, где у него последний этаж, пентхаус.

Она надела парик на голову, которая гудела от выпитого, и стала Зельдой, никому не нужной Зельдой Зорк. У Зельды голова не болела. Подошла к зеркалу. Зеркало не поверило ей и узнало. Норма приподняла руками грудь, втянула живот и поправила платье. Потом вспомнила, что она Зельда и сбросила все настройки.

Норма покинула балкон и зашла в дом. Скинула халат, оголив тело, до зубов вооруженное красотой. Монро вообще никогда не носила нижнего белья и даже не покупала его, хотя напоказ этого не выставляла.
«А ты сдала, детка, будто приняла душ времени».
Вдруг ей надоело быть Мэрилин, хотя это была ее норма жизни, но в этот день даже Нормой ей быть не хотелось.

— Не понимаю, что ты в нем нашла? [...]
— Как тебе объяснить? Он - мой самоучитель, как ни взгляну, все время напоминание, что я - женщина.
— Ты сумасшедшая.
— Нет, я чокнутая, когда дело касается чувств.
— У тебя с ним серьезно? [...]
— Нет, конечно. Уже лет пять как несерьезно.
— Это правильно. Женщине не стоит быть слишком серьезной.

Делай, что любишь, только так, чтобы этот мир не испортить.