Цитаты из книги Антоновские яблоки

... Местность ровная, видно далеко. Небо легкое и такое просторное и глубокое. Солнце сверкает сбоку, и дорога, укатанная после дождей телегами, замаслилась и блестит, как рельсы. [...] А в ясную даль убегают четко видные телеграфные столбы, и проволоки их, как серебряные струны, скользят по склону ясного неба...

... не высказать вполне, в чем такая дивная прелесть их песни.

Прелесть была в откликах, в звучности березового леса. [...] И еще в том была (уже совсем неосознаваемая нами тогда) прелесть, что эта родина, этот наш общий дом была — Россия, и что только ее душа могла петь так, как пели косцы в этом откликающемся на каждый вздох березовом лесу.

Если поедем вместе, все будет испорчено. Мне это будет очень неприятно. Даю вам честное слово, что я совсем не то, что вы могли обо мне подумать.

И понемногу в сердце начинает закрадываться сладкая и странная тоска…

Не заметишь, как потонешь вместе со всеми этими образами и ощущениями в сладком и здоровом сне, забыв даже, что эта комната была когда-то молельной старика, имя которого окружено мрачными крепостными легендами, и что он умер в этой молельной, вероятно, на этой же кровати.

Грудь его широко дышит резким воздухом зари и запахом озябшего за ночь, обнаженного сада. 

— Не манят, а обращенья вы не знаете, — сказал староста уже наставительно. — И опять же скупитесь. А сухая ложка рот дерет.

Вот этот запах перчатки — разве это тоже не Катя, не любовь, не душа, не тело? И мужики, рабочие в вагоне, женщина, которая ведет в отхожее место своего безобразного ребенка, тусклые свечи в дребезжащих фонарях, сумерки в весенних пустых полях — все любовь, все душа, и все мука, и все несказанная радость.

— А потом, конечно, роли переменились, — сказал он тихо, с отвращением. — Ну, да теперь всё равно. Конец...

— Во всём мире все женщины говорят одно  и то же. Любимый слово, только произносимое разнообразие. Сперва с восторгом, с восхищением:«Ты такой умный, чуткий! » Потом: «Какой ты грубый, нечуткий! »

И не лучше, а истинно волшебные! «Кругом шиповник алый цвел, стояли тёмных лип аллеи.. » Но , боже мой, что же было дальше? Что, если бы я не бросил её?
Какой вздор!

– Наконец-то вы снизошли до меня! – Наконец-то вы собрались с мыслями ответить мне!

– ...Ну, расскажи хоть в двух словах, чем и как ваш роман кончился. – Да ничем. Уехал, и делу конец. – Почему же ты не женился на ней? – Очевидно, предчувствовал, что встречу тебя. – Нет, серьезно? – Ну, потому, что я застрелился, а она закололась кинжалом...

– ...Какая она была? – Худая, высокая. Носила желтый ситцевый сарафан и крестьянские чуньки на босу ногу, плетенные из какой-то разноцветной шерсти. – Тоже, значит, в русском стиле? – Думаю, что больше всего в стиле бедности.

И везде невообразимая тишина – только комары ноют и стрекозы летают. Никогда не думал, что они летают по ночам, – оказалось, что зачем-то летают. Прямо страшно.

Со стыдом вспоминал свои последние слова и то, что поцеловал у ней руку и тотчас стыдился своего стыда.

Теперь это легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре.

Разговоры о войне начались, конечно, бахвальством. «Казак желтую-то шкуру скоро спустит, брат!» Но скоро послышались иные речи. – Своей земли девать некуды! – строгим хозяйственным тоном говорил и Тихон Ильич. – Не война-с, а прямо бессмыслица!

...он с радостью видел над квадратом двора, в глубоком чистом небе, яркие разноцветные звёзды. Слышно было, как сухо шуршал по крышам и морозной свежестью дул в щели северный ветер… Слава тебе, Господи, зима!

«Номер без неë показался каким-то совсем другим, чем был при ней. Он был ещë полон ею - и пуст. Это было странно! Ещë пахло еë хорошим одеколоном, ещë стояла на подносе еë недопитая чашка, а еë уже не было...»