Сурвило

В графическом романе Ольга Лаврентьева хотела рассказать очень личную историю своей семьи, но книга заговорила голосами миллионов людей. Бабушка автора, Валентина Сурвило, была совсем ребёнком, когда её отца «забрали». Тихо и без лишней суеты. Будто и не было раньше Викентия Сурвило на этом свете. Выходец из польской деревни был причислен к врагам народа и в 1937 году репрессирован.

А впереди были годы беспросветной бедности. Денег хватало лишь на хамсу с хлебом, но Сурвило даже не представляли, каким сытным покажется это время позже, в блокаду Ленинграда. Когда по радио громом раздалось: «Сегодня, в 4 часа утра…», Валентина стирала в общежитии бельё. В этот день жизнь миллионов людей изменилась навсегда.

Дочери врага народа нашлось лишь место санитарки в тюремной больнице - там то ли закрыли глаза, то ли не обратили внимания на её «пятно» в анкете. На утреннем обходе сёстры пересчитывали умерших, а потом ослабевшими руками складировали трупы в сарае. Хоть зима только началась, места в нем уже не было. Страх оступил, мысли теперь занимало только одно - невыносимый, мучительный голод.

Про репрессии и блокаду написано бесчисленное множество книг. Но почему графический роман? Да потому, что для этой истории все слова были бы лишними. Черно-белые иллюстрации растеклись кляксами по страницам, став порталом в те страшные годы, которым, казалось, не будет конца. Мне казалось, что я стояла на дне воронки от снаряда, с надеждой смотря вверх, на небо, пытаясь увидеть луч света в темноте.

В целом книга хорошая и я советую ее детям и подросткам. Для людей старше книга может показаться шаблонной. В ней на примере одного человека показана судьба многих таких же, с кем случилось ненастье в годы репрессии, в блокаду Ленинграда. Еще со школы такие истории рассказывают постоянно, чтобы люди помнили, что такое было. Ну и наверное ценили и уважали тех, кто прошел через это. А так история не нова и если вы уже наслышали об ужасах войны и репрессиях, то книга может показаться не слишком интересной из-за сюжета. В ней сюжет очевиден. Хочу отметить прекрасные иллюстрации, в мрачном стиле. Это подходящий стиль для описания всех ужасов, что происходили с людьми.

Фамилия «Сурвило» происходит от названия некогда польской, а ныне белорусской деревни Сурвилы, откуда были родом предки героев нового графического романа Ольги Лаврентьевой. Также существует версия, что происхождение фамилии стоит поискать в финском языке, там слово «survi» означало «рога». И этот вариант тоже имеет право на существование, потому что жизнь персонажей неразрывно связана с Ленинградом/Петербургом, а там и до Финляндии рукой понять. Но, когда я читал этот роман, у меня в голове всё время вертелось другое слово: английское «survive», «выжить». Вертелось не только потому, что созвучно (хотя и это тоже), а из-за того, что его смысл очень подходит этой истории.

По сути, слегка повзрослевшие герои романа «ШУВ» слушают биографию своей бабушки, Валентины Викентьевны Сурвило, рассказанную ей самой. Также в конце (да, забегу ненадолго туда) они, будучи уже взрослыми людьми, предпринимают попытки найти места на родовой карте своей семьи, упоминавшиеся в тех рассказах: деревни Дымокарь и Сурвилы. Но первой уже нет, а во второй, явно готовой последовать за Дымокарью, никто ничего не помнит. Безостановочное время вообще очень ненадежный «фиксатор» простых людских историй, ему не до них. Единственная надежда: память человека, его воспоминания, переданные следующим поколениям и образующие родовую нить, на которую накручены узелки ошибок, трагедий, тревог и редких счастливых моментов, всего того, что однажды, как и эти деревеньки и всё вокруг, уйдёт в землю и навсегда исчезнет, если это не сохранить, не передать по семейной цепочке. Впрочем, в «Сурвило» говорится не только о делах семейных, не предназначенных для стороннего человека – здесь на примере одной биографии показан огромный период истории нашей страны. Период, требующий как раз тех самых навыков «выживания», сформировавший у Валентины/Вали глубоко въевшиеся страхи (вроде страха потери близких) и чёткое убеждение, что она «живёт за всех», проживает жизни отнятых у неё репрессиями и войной близких вместо них самих.

Короткие и вполне счастливые будни первой главы, в которой нас знакомят с сёстрами Валей и Лялей, их родителями и родственниками, оборачиваются трагедией, когда ради большой квартиры (впрочем, эта лишь версия, главная героиня не спешит наговаривать зазря, без неопровержимых фактов) чекисты записывают отца девочек в польские шпионы, что в те годы заканчивалось быстрым судом и расстрелом. Затем следуют ссылка в Башкирию, показавшую героиням и природную, и человеческую лютость: жизнь по чьим-то холодным углам, одни валенки на двоих, презрение со стороны «правильных комсомольцев и коммунистов» к детям «врага народа», нищета и голод. Который, однако, подготовил к другому надвигающемуся ужасу – войне и блокаде Ленинграда. Переезжавшая сюда по стечению обстоятельств Валя попадает санитаркой в госпиталь и самые страшные дни блокады проживает в замкнутом пространстве режимного объекта, в маленьком, но настоящем аду, где голод вызывает безумие, где невесомые трупы умерших за ночь нужно вытаскивать и складывать в сарае. Это самая жуткая часть романа, хотя в ней все ужасы блокадной зимы (каннибализм и так далее) проходят где-то далеко, волной слухов, что делает их только страшнее. Послевоенное время – это история о поиске своего места, о постоянном преодолении клейма «дочь врага народа», о появлении новой семьи, так сказать, «взамен» старой, истаявшей в лагерях, ссылках и болезнях. Жизнь, многие моменты которой были прожиты ради одного-единственного письма со словом «реабилитирован», ради допуска в архивы, где можно увидеть тонюсенькое, собранное буквально из воздуха уголовное дело, решившее, кому жить, а кому умереть. И когда невольно задумываешься, а сколько таких «обычных жизней» прожито, становится как минимум неуютно, очень трудно сейчас всё вышеописанное называть «обычным». Но, помню, как моя прабабушка, рассказывая о своей судьбе, зацепившей ещё и революцию с гражданской войной, на мои детские комментарии типа «да как такое вообще возможно?» пожимала плечами и говорила «Да все так жили».

Если уж деревни умирают и исчезают, что уж говорить о человеческой памяти? Но она оказывается невероятно крепкой, закаленной. Хотя всё же какие-то моменты в ней истончаются, начинают исчезать, переплетаться с другими эпизодами. Изобретая свой особый графический язык, Ольга Лаврентьева честно показывает, как размываются, «кружат» те или образы, сливаясь с другими – это придает истории динамику, движение, персонифицирует показанные события, показывает, насколько далеки они от настоящего времени. Но важную роль играют и статичные моменты, навсегда застывшие мерила того или иного поворота судьбы — лица родных, занесенные снегом питерские здания, горы тел, напоминающих больше не людей, а сухой валежник. Есть и чисто сновидческие, ускользающие видения, недаром «Сурвило» начинается со сцены сбывшегося в итоге сна, той «сказки», которая наверняка передается из уст в уста в каждой семье. И всё это намертво скреплено материальными предметами – справками, грамотами, плакатами, флагами, формулярами, предметами скудного интерьера. Видно, что художница проделала огромную работу, восстанавливая всё это, пытаясь перенести на бумагу приметы и артефакты того времени. Всё это складывается в групповой портрет нескольких поколений, дополненный строками песен, воем сирены, криками, плачем, грохотом канонады и победного фейерверка. Вписанные в графическое пространство, эти звуки из уже навсегда замолкшей эпохи вдруг оживают. В монохромной графике Ольги всё же, по понятным причинам, превалирует чёрный цвет, он задаёт настроение, пугает и завораживает. Есть страницы, состоящие из него практически на девяносто процентов, и ты понимаешь, почему так было нужно – здесь и глубина боли, и отчаяние, и человеческое горе, которое в итоге не уничтожает главную героиню, а придаёт ей сил. Так что книга выглядит мрачно, но она всё же о силе и о надежде, она не подавляет читателя, а оставляет его в итоге на каком-то душевном подъёме, с большой вероятностью, со слезами на глазах.

В «историческом» споре «комикс или графический роман?» у адептов последнего появился сильнейший аргумент. Действительно, «Сурвило» вообще не тянет назвать «комиксом», это именно большое, серьезное произведение на стыке литературы и графики, большой роман, являющийся практически готовой основой для художественного фильма, лишь бы нашелся тот, что сохранит и перенесёт на экран его атмосферу и визуальный стиль. Возможно, это одна из главных книг года, причём не только в стане любителей «нарисованных картинок». Издана она соответственно — в твёрдой обложке формата 170х240мм, здесь 312 страниц. Не сильно ошибусь, что при выборе формата и оформления был некий издательский расчёт на то, что том заинтересует любителей «настоящей лит-ры», увидевших его на полке книжного и взявших в руки с мыслью «хм, это может быть интересно». Так оно и есть, это отличная, искренняя книга, заставляющая вас делать самое главное – чувствовать.

"Сурвило" - фамилия бабушки автора Ольги Лаврентьевой, Валентины Викентьевны. И одновременно деревня в Польше, откуда родом отец Валентины Викентьевны. Валентина пережила репрессии, разлуку с семьёй, блокаду, смерть близких людей. Можно представить, насколько сложной была её жизнь. С раннего детства бабушка рассказывала Ольге о том, что она пережила: о блокаде, о репрессиях, о послевоенной жизни, о том, как было тяжело. Но рассказывала она и о хорошем, светлые и радостные события и встречи тоже случались - не бывает чистого чёрного или белого цветов.

Сурвило был репрессирован как участник группировки шпионов на заводе, Валентина с сестрой ещё девочками сосланы вместе с мамой в Башкирию. Потом пришлось ради учёбы в Ленинграде разъединиться с семьёй, жить впроголодь, чтобы выучиться и получить шанс на выживание. Работы и денег нет - на родных репрессированных стояло как будто клеймо, никто не хотел брать на работу, даже если не было никаких приказов "сверху"; люди по наитию действовали "как бы чего не вышло". И жить в такой зоне отчуждения, тем более в условиях, когда вообще страна ещё не встала на рельсы (и ещё долго не встанет), и всем без исключения гражданам, даже никак не связанных с врагами народа, нелегко добыть себе кусок хлеба, – неимоверно сложно. Ты даже хочешь трудиться для родины, ради всеобщей победы, но тебе не позволяют. И только каким-то невероятным чудом Валентине во время блокады удаётся устроиться в тюремный госпиталь.

Воспоминания бабушки об этих событиях, о том, как жилось после блокады, о людях, которые встречались на пути, - и собирает Ольга, объединяет их в цельное повествование. Сложно представить, как вообще можно рассказать свою жизнь? Как выделить какие-то главные события, как установить причинно-следственные связи, и – неизбежный для выстраивания всякой истории вопрос – как определить цель, к которой всё шло? Тем более ведь "шло" предполагает, что ты уже пришёл к какой-то конечной точке. В общем, объединить воспоминания, да ещё и родного и близкого человека – тот ещё труд. И для передачи воспоминаний отлично подходит формат графического романа - в нём есть очень много приёмов для передачи разных состояний человека, разных граней его жизни.

"Сурвило" – роман, который покажет жизнь одной женщины. А через её частную историю можно увидеть историю поколения, на долю которого выпали репрессии, блокада, война. Но несмотря на эти ужасные внешние обстоятельства, которые жить не давали, – жить хотелось. И жили.

Вот что говорила Ольга в своём интервью: «Сурвило» — полностью черно-белая книга, нарисована тушью, разными кисточками, там очень много полутонов, оттенков серого. Мне было важно показать неравномерность памяти, фрагментарность воспоминаний. Главная героиня рассказывает о событиях спустя много лет, и что-то в ее памяти, понятно, возникает ярко и отчетливо, а что-то — расплывается, какие-то детали путаются, теряются. Я старалась это передать визуально. У меня есть более четкие фрагменты — со штриховкой, контрастом, и есть фрагменты с оттенками серого, где все растекается и расплывается, как во сне."

И вот слова её бабушки, героини романа:

"Память тоже зарастает лесом. Всё путается. Детали теряются. Остаётся только добро. И любовь. Я помню всех, благодаря кому я жива. И тех, ВМЕСТО кого я живу"

Очередной прекрасный графический роман от бумкниги! С каждой историей все больше и больше влюбляюсь в это издательство.

Сурвило-биографический роман, надписанный Ольгой Лаврентьевой и ей же проиллюстрированный, о жизни своей бабушки Валентины Викентьевны Сурвило, прошедшую через страшные годы репрессий и блокаду Ленинграда. Эти жуткие годы и события, которые случились с Валентиной, не ушли бесследно. Всю оставшуюся жизнь она несёт в себе едкий страх, что ее близкие могут не вернуться домой...

Но несмотря на многие несправедливые события, которые случились с этой семьей: отца Валентины расстреляли в подозрении на шпионаж, его бездоказательно назвали «врагом народа» и убили, а вся семья несла на себе клеймо позора...Несмотря на страшную и голодную блокаду Ленинграда...
Несмотря на весь этот кошмар, рассказ так и дышит жизнью и любовью. Простой, но такой душевный и тёплый...каким он и должен быть от любимой бабушки, даже о таких не простых вещах! Все также я убеждаюсь в том, что раньше наши люди были сильнее и мудрее, они умели любить на всю жизнь и ценить все, что есть у тебя сейчас, ни на что не ропща.

Рисовка у графического романа черно-белая и немного тревожная. Атмосфера событий передаётся очень хорошо, даже слишком! Так и чувствуешь этот давящий липкий страх и чувство потери...

Спасибо бумкниге и Ольге за эту интересную личную историю, которая отражает жизнь многих людей, которые прошли войну и репрессии. Кому интересна эта сложная тема-берите на заметку! Вы не разочаруетесь!

Друзья, цените своих стариков, любите и прощайте, будьте терпимее к ним, они прошли через ад на земле и остались жить...они единственная наша сильная опора, наша связь с историей и великой Победой.