Граф Монте-Кристо. Том 2

Старая история: излишества всегда стоят дороже всего!

«9. Горный Старец — Хасан-ибн-Сабба, — отправляя на «подвиги своих «фидави» (то есть обречённых), опьянял их гашишем (откуда их название — хашишины, ассасины).»

После многих бесед об идеальном настало время поговорить о житейском.

— В делах, сударь, не бывает друзей, вы это знаете, есть только кредиторы.

Притом же генуэзец, быть может, как благоразумный человек, предпочитал знать только то, что ему должно знать, и верить только тому, чему выгодно верить.

- Счастлив? Кто может это знать? Счастье или несчастье, про это знают стены; у стен есть уши, но нет языка. Если богатство составляет счастье, так Данглар счастлив.

Мне известны только два чувства, от которых человек лишается аппетита, - заметил граф, - горе и любовь. Я вижу, к счастью, что вы в очень веселом настроении, - значит, это не горе.

Такой поступок слишком благороден и потому нестествен.

Мои бумаги всегда в образцовом порядке, ибо у меня их нет.

Все в нем изобличало глубину ума и чувств, постоянная работа мысли придала его чертам, взгляду и самым незначительным жестам несравненную выразительность и ясность.

Существует два лучших лекарства от горя: время и молчание...

Однажды, когда я проклинал бога за то, что он сотворил меня таким злым и обрек на такую ужасную судьбу, мой приемный отец сказал мне:
«Не богохульствуй, несчастный! Бог не во гневе сотворил тебя! В твоем преступлении виноват твой отец, а не ты; твой отец обрек тебя на вечные муки, если бы ты умер, и на нищету, если бы ты чудом вернулся к жизни».
С тех пор я перестал проклинать бога, я проклинал моего отца.

— Надейся, друг мой, – повторил граф.
— Нет, – воскликнул Моррель, падая с высоты своей экзальтации в пропасть отчаяния.

– Я не вижу Морреля.
— Морреля? А разве он с ними знаком? – спросил Шато-Рено.
— Мне кажется, он был представлен только госпоже де Вильфор.
— Все равно, ему бы следовало прийти, – сказал Дебрэ, – о чем он будет говорить вечером? Эти похороны – злоба дня.

Но ей казалось, что сквозь дверь книжного шкафа она видит глаза Монте-Кристо; она не могла не думать об этих глазах и не знала, поможет ли ей когда-нибудь чувство благодарности забыть о тягостном стыде, вызванном нескромной заботливостью графа.
Так прошло двадцать минут, двадцать вечностей; потом еще десять минут; наконец, часы зашипели и громко ударили один раз.
В этот миг еле слышное поскрипывание ногтем о дверцу шкафа дало знать Валентине, что граф бодрствует и советует ей бодрствовать тоже.

Когда я работаю, а я работаю день и ночь, бывают минуты, что я ничего не помню, а когда я ничего не помню, я счастлив, как счастливы мертвецы; но все же это лучше, чем страдание.

Эти взгляды, казалось ей, свидетельствовали о том, что Эжени известна тайна ее любовных и денежных отношений с личным секретарем министра. Однако будь баронесса более проницательна, она поняла бы, что Эжени ненавидит Дебрэ вовсе не за то, что в доме ее отца он служит камнем преткновения и поводом для сплетен; просто она причисляла его к категории двуногих, которых Диоген не соглашался называть людьми, а Платон иносказательно именовал животными о двух ногах и без перьев.

Она забивала свою голову, чтобы не слушать того, чем было полно её сердце.

-Постойте,- сказал аббат- вы не знаете,какого рода мое мужество и на что я намерен употребить свою силу. Терпения у меня,по-видимому,довольно:я каждое утро возобновлял ночную работу и каждую ночь-дневные труды. Но тогда мне казалось-вслушайтпсь в мои слова,молодой человек,-тогда мне казалось,что я служу Богу,пытаясь освободить одно и Его созданий,которое будучи невиновным,не могло быть осуждено.