Хатынская повесть

— А правда! Такая война, что и за мертвого боишься. Где уж там раненого оставить противнику.

Когда смерть подступила к человеку и уже не уйдет, он остается один. Сколько бы и кто бы ни был рядом.

Есть предел беде человеческой, за которым слезы уже иссыхают и когда человек и жаловаться уже не может…

В них, в женщинах, оно всегда живет, это «будущее чувство». Как завтрашняя, а не только сегодняшняя мера человека, человеческого. И для этого самим женщинам вовсе не обязательно быть лучше нас. Просто им отдано это на сохранение. И куда бы жизнь ни устремлялась, измеряем мы себя, проверяем, любим или презираем все-таки женским взглядом…

Ни одному небу не приносили таких жертв, как приносят теперь земным идолам — какому-нибудь усатому ефрейтору.

Не дай бог никому, кто на земле живет. Чтобы не видели и не слышали горя такого!..

Вот уже скоро четверть века не затихает тот немой человеческий стон и над всем — недоумевающий, невыносимо ровный голос:
— Сынок, сынок мой, зачем ты в эту резину обулся? Твои ж ножки очень долго будут гореть. В резине.

Некрасив человек, когда его убивают!

Человек, оказывается, если и способен настроиться на какую-то смерть, то лишь на одну, на определенную. Чуть что изменилось — и все рассыпается…

В самом прямом, не философском смысле: быть или не быть? Слишком многое поставлено, и - какая бы ситуация не была! - человек не имеет права сказать: "Баста! Безнадежно!"

Нет, вы хорошенько представьте его себе, нашего бедного пращура: без клыков и быстрых ног и совсем не сильный среди зверюг, облысевший всем телом от потных усилий выжить! Единственное смертное существо, такое одинокое в мире, потому что никто больше не знает что есть смерть!

Это у них уже сумасшествие! Не иначе! Не просто убить даже, а обязательно живьем сжечь, заморозить, голодом уморить! Обряд такой предписал им косой маньяк ихний, что ли? Ни одному небу не приносили таких жертв, как приносят теперь земным идолам — какому-нибудь усатому ефрейтору.

Женщины в окошко выбрасывали детей, а внизу под стеной солома горит, а туда падают дети… Из окошка руки — вот так руки… Матери, женщины руки тянут…

Одолжи огонька, а то у меня весь табачок вышел, а бумажки нету!

Что, видал, кум, солнце?

… И теперь у него та постоянная безадресная улыбка? В голосе была, когда поздоровался. Мне бы взглянуть на него, только взглянуть. На Глашу. И увидеть хотя б один раз Сережу. Сережу своего я помню голубоглазым: много раз видел такого во сне. Голубоглазого, светлоголового. А по рассказам Глаши знаю, что он черненький и глаза тоже темные. Увидев настоящего, если бы меня вылечили, потерял бы того, голубоглазого, светлого. Даже вот так можно терять!

– Задним умом и я Наполеон!

Наш "комендант" - ленинградец, об этом говорят, как о его личном качестве. И его вежливое "вы" ко всем, даже к подросткам, и зачтен сивая молчаливость, готовность длинно и сложно объяснять то, что другой решил бы одним "да" или "нет", и сама юношеская стройность этого седоватого забородатевшего человека в красноармейских обносках - все сливается для нас с понятием "ленинградец", окрашено им и окрашивает его.

Чем ближе человек к опасности, тем он – после какого-то момента – делается неосторожнее. Уже кажется, что все равно произошло непоправимое, что был слишком неловок и уже вроде бы все равно, как кончится, только бы поскорее все произошло.