Змей в Эссексе

Несмотря на всю свою либеральность и решительные усилия быть человеком светским, в душе он оставался сущим консерватором и не стал бы держать в кабинете работы Дарвина и Лайеля, опасаясь, как бы таящаяся в них зараза не распространилась на здоровые книги. Эмброуз не был особенно религиозен, однако полагал, что лишь общая вера под надзором благожелательного Бога не дает социальной ткани расползтись, точно ветхой простыне. Мысль о том, что человек по природе своей вовсе необязательно благороден, а род людской не отмечен божественной благодатью, в предрассветный час лишала его сна, и, как и прочие трудные вопросы, он предпочитал ее игнорировать, пока она не исчезнет сама.

Я получила Ваше письмо. Как Вы могли? Как Вы могли? Думаете, я Вас пожалею? Ничуть. Вы и так жалеете себя за двоих. Вы пишете, что любите меня.  Что ж, я это знала. Я Вас тоже люблю. Не могу не любить. А Вы называете это «подаянием». Дружба – не подаяние. Вам кажется, будто Вам достаются объедки, а кому-то другому – целый хлеб, но это вовсе не так. Я даю Вам всё, что могу, и больше мне Вам дать нечего. Да, может быть, когда-то я была богаче, но сейчас у меня ничего другого не осталось. На том и порешим.

Когда он умер, меня охватили радость и смятение. Верите ли Вы, что можно одновременно испытывать столь разные чувства, причём оба –  совершенно искренне? Едва ли. Это несовместимо с Вашими представлениями о том, что есть абсолютная истина и абсолютная правота.

Я была в смятении, поскольку не знала другой жизни. Я была совсем ребёнком, когда мы познакомились, когда выходила за него замуж. Меня ещё не существовало, он создал меня. Он сделал меня такой, какой я стала.

И в то же время – в то же самое время – я буквально умирала от счастья. В жизни моей было мало радостей. Я даже не представляла, что, оказывается, можно испытывать такое блаженство и не сойти с ума.