Пан. Виктория

Из сторожки я видел сумятицу островков и шхер, кусочек моря, синие вершины, а за сторожкой лежал лес, бескрайний лес. Как я радовался запаху корней и листвы, запаху жирной сосновой смолы; только в лесу всё во мне затихало, я чувствовал себя сильным, здоровым, и ничто не омрачало мою душу. Всякий день я шёл в горы с Эзопом, и ничего-то мне больше не надо было - только вот так ходить в горы, хоть ещё не сошёл снег и местами чернела слякоть.
<...>
Часто вечером, когда я подходил к своей сторожке, у меня уютно замирало сердце, пробирала радостная дрожь, и я говорил с Эзопом о том, как славно нам живётся. "Ну вот, сейчас, мы разведём огонь и зажарим на очаге птицу, - говорил я ему, - что ты на это скажешь.?" А когда мы отужинаем, Эзоп, бывало, забирался на своё место за очагом, а я зажигал трубку и ложился на нары, вслушиваясь в глухой шорох леса. Ветер дул в сторону нашего жилья, и я отчётливо слышал, как токуют тетерева далеко в горах. А то всё было тихо.
И часто я так засыпал, как был, во всей одежде, и просыпался лишь от утреннего крика морских птиц. Выглянув в окно, я видел большие белые строения, лавку, где я брал хлеб, пристани Сирилунна, и потом ещё лежал на нарах, дивясь, что я тут, на самом севере Норвегии, в Нурланне, в сторожке на краю леса.

Повсюду тишь и покой. Я лежу и смотрю в окно. Лес в необычном уборе заката. Солнце уже зашло и оставило на горизонте густой, застывший отсвет, словно нанесённый алой краской. Небо везде чисто и открыто, я глядел в эту ясную глубь, и мне словно обнажилось дно мира, и сердце стучало и стремилось к этому голодному дну, рвалось к нему. Ну почему, почему, думал я, горизонт одевается по вечерам в золото и багрянец, уж не пир ли у них там, наверху, роскошный пир с катаньем по небесным потокам под музыку звёзд. А ведь похоже! И я закрываю глаза и вот уже я с пирующими, и мысли мои мелькают одна за другой и путаются.

Я ел, лежал на подсохшей поляне и ел. Всё было тихо, лишь вскрикнет вдруг птица да ветер прошелестит листвой. Я лежал и глядел, как медленно, медленно качаются ветки; ветер делал своё дело, разносил пыльцу с куста на куст, не забывал ни одного венчика; лес упоенно замер. Зелёная гусеница, пяденица, шагает по краю ветки, шагает без передышки, словно отдыхать ей нельзя. Она почти ничего не видит, хоть у неё есть глаза, то и дело встаёт торчком и нащупывает, куда бы ступить; будто обрывок зелёной нитки мережит ветку крупными стежками. К вечеру, надо думать, она доберётся до места.
Тихо, я встаю и иду, присаживаюсь и встаю снова. Сейчас около четырёх; когда будет шесть, я пойду домой, и, может быть, я кого-нибудь встречу. У меня остаётся два часа, всего два часа, и я уже волнуюсь, я счищаю вереск и мох со своего платья. Места мне знакомы, я узнаю все эти деревья и камни, отвыкшие от людей, листва шуршит у меня под ногами. Шелест, шелест, мои знакомые деревья и камни! И меня переполняют странной благодарностью, сердце моё открыто всему, всему, всё это моё, я всё люблю. Я подбираю засохший сучок, держу его в руке и смотрю на него, сидя на пне и думая своём; сучок почти совсем сгнил, у него такая трухлявая кора, мне делается его жалко. И, поднявшись, пустившись в путь, я не бросаю сучок, не швыряю его подальше, но осторожно кладу и гляжу на него с состраданием; и когда я смотрю на него в последний раз, перед тем как уйти, глаза у меня мокрые.

Ну да, я стреляю не убийства ради, а только чтобы прожить. В день не съешь больше одного тетерева, вот я и убью сегодня одного, а завтра другого. Больше-то зачем? Я живу в лесу, я сын леса. С первого июня запрещают охоту на куропаток и зайцев, стрелять уже почти нечего, ну и что ж, я рыбачу и ему рыбу. Вот скоро возьму лодку её отца и выйду в море. Разве мне охотиться только нужно? Мне нужно жить в лесу. Мне тут хорошо; мой стол сама земля, когда я ем, и не надо садиться и вскакивать со стула; я не опрокидываю стаканов. В лесу я волен делать всё, что хочу, могу лечь навзничь и закрыть глаза, если захочется; и говорю я всё, что хочу. Часто ведь хочется что-то сказать, сказать вслух, громко, а в лесу слова идет прямо из сердца.

«И вдруг дверь распахивается, и снова появляется лейтенант. Он необычайно возбужден.
— Ты что-нибудь забыл? — спрашивает Виктория, вставая.
Он как-то странно пританцовывает возле двери, точно не может устоять на месте, а потом идет прямо к Юханнесу и, размахивая рукой, будто ненароком ударяет его по лицу. Потом бегом возвращается назад и опять пританцовывает на пороге.
— Поаккуратнее, вы попали мне в глаз, — говорит Юханнес с сиплым смешком.
— Ошибаетесь, — заявляет лейтенант. — Я вам дал пощечину. Вы поняли? Поняли?
Юханнес вынул платок, отер им глаз и сказал:
— Никакой пощечины вы мне не дали. Вы отлично знаете, что я могу одной рукой согнуть вас пополам и сунуть в карман.
И тут же встал.
Поспешно открыв дверь, лейтенант выбежал из гостиной.
— А вот и дал! — крикнул он из коридора. — Мужлан! — И с грохотом захлопнул дверь.
Юханнес сел.
Стоя на прежнем месте, посреди комнаты, Виктория смотрела на него. Она была бледна как смерть.»