История с кладбищем

Лизе вскоре надоело слушать разговор, который вертелся на одном месте, как юла, и она вернулась в кладовку. Никт стоял посреди комнаты, зажмурившись, сжав кулаки и наморщив лицо так, будто у него болят зубы. От задержки дыхания он почти посинел.
— Что это с тобой? — с осуждением спросила она.
Никт открыл глаза и расслабился.
— Пытаюсь поблекнуть.
Лиза фыркнула:
— Валяй-валяй!
Никт снова задержал дыхание.
— Хватит, — сказала Лиза. — А то лопнешь.
Никт перевел дух.
— Не получается… Может, просто стукнуть его камнем и убежать?
Не найдя в кладовке камней, он взял пресс-папье из цветного стекла и взвесил в руке, примеряясь, сможет ли оглушить Эбинизера Болджера.
— Теперь их уже двое. Не один сцапает, так другой. Хотят, чтобы ты показал им, где взял брошь, а потом раскопать могилу и забрать сокровище себе. — Про карточку с черными краями она говорить не стала. — Как же это тебя угораздило? — покачала она головой. — Ты ж знаешь: нельзя покидать кладбище. Сам виноват, неслух!
Никт почувствовал себя совсем маленьким и глупым.

— У меня создалось мнение. — объявил он, поглаживая свои пыльные усы. — что ваши успехи становятся все более плачевными. Вы не блекнете, мальчик. Вы заметны всем и каждому. Более того, проглядеть вас весьма проблематично. Да если б вы явились сюда в компании фиолетового льва, зеленого слона и малинового единорога, на котором восседал бы король Англии в церемониальном одеянии, я нисколько не сомневаюсь, что люди замечали бы вас и только вас, а от всего остального отмахнулись бы как от мелочей, не заслуживающих внимания!

К тому же всегда были люди, которым жизнь кажется настолько невыносимой, что они видят лишь одно решение: ускорить свой переход на новый уровень существования.

• То есть, они себя убивают? - спросил Никт. Любознательный и большеглазый, для своих восьми лет он был весьма неглуп.
• Именно так.
• И им это помогает? Они делаются счастливее после смерти?
• Иногда. Чаще - нет. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы, если переедут в другое место, а потом оказывается: куда бы ты ни поехал, ты берёшь с собой себя. Если ты понимаешь, о чём я.

Никт скучал по миру за кладбищенской оградой, но понимал, что там опасно. Пока. А вот кладбище — его владения, которыми он гордился, его мир, который он любил так сильно, как может любить четырнадцатилетний подросток.
И все же…
Жители кладбища не менялись. Бывшие товарищи по играм оставались детьми. Фортинбрас Бартлби, когда-то его лучший приятель, стал лет на пять моложе Никта, и с каждой встречей у них было всё меньше тем для разговора. Зато Теккерей Порринджер, которого Никт догнал по росту и возрасту, теперь относился к нему куда благосклоннее. По вечерам он гулял с Никтом по дорожкам и рассказывал о всяких несчастьях, которые приключались с его знакомыми. Обычно все кончалось тем, что их по ошибке, без всякой провинности, вешали или навсегда отправляли в американские колонии.

Скарлетт Эмбер Перкинс было пятнадцать. Сейчас она сидела на втором этаже старого-престарого автобуса и буквально кипела от злости. Она ненавидела родителей за то, что они разошлись. Ненавидела мать за то, что та уехала из Шотландии, ненавидела отца, который так легко их отпустил. Ненавидела этот город за то, что он совсем другой — не такой, как Глазго, где она выросла, — и что в нем за каждым углом ее ждет что-то до боли знакомое.
Сегодня утром она сорвалась.
— В Глазго у меня хоть друзья были! — чуть не плача крикнула Скарлетт. — А теперь я их уже никогда не увижу!
— Зато ты этот город знаешь. Мы тут жили, когда ты была маленькая, — спокойно ответила мать.
— Я его не помню. И никого здесь не помню. Ты что, хочешь, чтобы я разыскала тех, с кем дружила в пять лет?! Этого ты хочешь?!
— А почему бы нет?

— Я плохо поступил, да? Главное было, чтобы никто меня не заметил. А я пристал к этой парочке, и меня тут же поймала полиция и все такое. Я повел себя как эгоист.
Сайлес приподнял бровь.
— Это не эгоизм. Тебе нужно общаться с себе подобными, что вполне объяснимо. Просто в мире живых всё по-иному, и нам сложнее тебя защищать. Я хотел держать тебя в полной безопасности. Но для таких, как ты, полная безопасность возможна лишь там, куда ты попадешь в самом конце. Когда все твои приключения утратят смысл.

— В бега, стало быть? — спросил девичий голосок.
Никт промолчал.
— Так вот в чем разница между живыми и мертвыми, да? — Никт сразу узнал, что это Лиза Хемпсток, хоть и не видел ее. — В мертвяках не разочаруешься! Они уж свое отжили. Мы не меняемся. А от вас, живых, сплошное расстройство. Думала, ты мальчик храбрый, мальчик благородный, а он вырос и надумал сбежать из дома.
— Ты ко мне несправедлива! — возмутился Никт.
— Тот Никто Оуэнс, которого я знала, не сбежал бы с кладбища, не попрощавшись с теми, кто его вырастил. Ты разобьешь сердце миссис Оуэнс.
Об этом Никт не подумал.
— Я поссорился с Сайлесом.
— И что с того?
— Он хочет, чтобы я вернулся на кладбище. Бросил школу. Мол, это слишком опасно.
— Это почему? При твоих талантах да моих чарах тебя почти не видать.
— Я сам полез им на глаза. В общем, двое ребят обижали маленьких. Я хотел, чтобы они перестали. Привлек к себе внимание…
Теперь Лиза показалась — туманная фигура поплыла рядом с Никтом.
— Он где-то рыщет, тот, кто хочет тебя убить. Кто всю твою семью порешил. А ты нужен нам живой. Чтобы ты удивлял нас, разочаровывал и очаровывал. Вернись домой, Никт.
— Знаешь… Я столько всего наговорил Сайлесу. Он будет злиться.
— Если б он тебя не любил, ему было бы все равно, — сказала Лиза и замолчала.

Сперва мальчика не замечали. И никто не замечал, что не замечает его. Никт сидел в классе, отвечал, только если ему задавали вопрос напрямую, и даже тогда ответы его были краткими, бесцветными и легко забывались. Он словно ускользал от взглядов и из памяти.
— Как думаете, его родители — не сектанты? — спросил мистер Керби в учительской, проверяя сочинения.
— Чьи? — не поняла миссис Маккиннон.
— Оуэнса из восьмого «Б», — ответил мистер Керби.
— Это такой прыщавый и высокий?
— Да нет. Скорее среднего роста.
Миссис Маккиннон пожала плечами.
— Ну и что этот Оуэнс?
— Пишет все от руки, — сказал мистер Керби. — Очень красивый почерк. Каллиграфический.
— И потому вы решили, что он сектант?..
— Говорит, у него дома нет компьютера.
— И?
— И телефона.
— Не вижу связи с религией, — сказала миссис Маккиннон.
С тех пор как в учительской запретили курить, она начала вязать крючком. Вот и сейчас она упорно вязала крошечное одеяльце — сама не зная, для кого.

— Никт… У нас много поводов держать тебя на кладбище, в безопасности.
— Человек, который убил мою семью… и ищет меня… Ты уверен, что он до сих пор там?
Никт уже думал об этом и точно знал, чего хочет.
— Да. Еще там.
— Тогда… — Никт наконец произнес непроизносимое. — …Я хочу пойти в школу.
Сайлес отличался крайней невозмутимостью. Настань конец света, он бы и бровью не повел. Однако сейчас он открыл рот, наморщил лоб и произнес:
— Что?!
— Я многому научился на кладбище, — сказал Никт. — Я умею блекнуть и ходить по снам. Знаю, как открывается упырья дверь и как называются созвездия. Но там, снаружи, целый мир: море, острова, кораблекрушения и поросята. То есть всё, чего я не знаю. Здешние учителя многому меня научили, но этого мало, если я хочу выжить в большом мире.
Его речь не произвела на Сайлеса особого впечатления.
— Ни в коем случае! Здесь мы можем тебя защитить. А как защитить тебя там? С тобой может случиться что угодно.
— Да, — согласился Никт. — Ты уже говорил. — Он помолчал. — Кто-то убил моих родителей и сестру.
— Да.
— Этот «кто-то» — мужчина или женщина?
— Мужчина.
— Значит, ты задаешь неправильный вопрос.
Сайлес приподнял бровь.
— То есть?
— То есть, если я выйду наружу, надо спрашивать не «Кто тебя от него защитит?»
— Да?
— Да. Надо спрашивать, кто защитит его от меня.
В высокие окна царапнули ветки, словно просились внутрь. Острым, как лезвие, ногтем Сайлес стряхнул с рукава воображаемую пылинку.
— Давай найдем тебе школу.

— Думаю, пора рассказать тебе, откуда ты взялся.
Никт глубоко вдохнул.
— Можно и не сейчас. Как хочешь.
Он сказал это беззаботным тоном, но сердце у него в груди громко застучало.
Наступила тишина. Только капал дождь да журчала вода в водосточных трубах. Молчание стало почти невыносимым.
Наконец Сайлес сказал:
— Ты знаешь, что ты другой. Ты живой. И мы — они — тебя приняли, а я согласился тебя опекать.
Никт молчал.
Бархатный голос Сайлеса продолжал:
— У тебя были родители. И старшая сестра. Их убили. Полагаю, тебя убили бы тоже, если бы не случайность и не вмешательство Оуэнсов.
— И твое, — вставил Никт, которому описывали эту ночь многие очевидцы.
— Там, в большом мире, бродит человек, убивший твоих родных. Судя по всему, он до сих пор ищет тебя и тоже хочет убить.
Никт пожал плечами.
— И что с того? Подумаешь, убьет! Все мои друзья мертвые.
— Да… — Сайлес заколебался. — Они мертвы. И в этом мире им больше делать нечего. Но не тебе. Ты живой, Никт. Это значит, твой потенциал бесконечен. Ты сможешь достичь чего угодно, сделать любое открытие, найти что-то новое. Если ты захочешь изменить мир, он изменится. Потенциал. Как только ты умрешь, всё кончится. Всё. Ты сделал что сделал, придумал что придумал, вписал или не вписал свое имя в историю. Возможно, тебя похоронят здесь. Возможно, ты даже восстанешь. Но твой потенциал будет исчерпан.

— Я хотел купить тебе надгробный камень, — тихо признался он. — И подумал, что денег у меня не хватит. Поэтому решил продать брошку.
Лиза промолчала.
— Ты злишься?
Она покачала головой.
— Это первое добро, какое я увидела от людей за пятьсот лет, — усмехнулась она своей гоблинской усмешкой. — С чего же мне злиться?.. А что ты делаешь, когда хочешь поблекнуть?
— Как меня учил мистер Пенниуорт. Говорю себе: «Я дверной проем, я безлюдный проулок, я ничто. Невидим для глаза, не привлекаю внимание». Но у меня еще ни разу не получилось.
— Ты живой, вот в чем загвоздка! — фыркнула Лиза. — Кое-что под силу только нам, мертвым. Нам-то частенько надо попыхтеть, чтобы нас приметили. С живыми все наоборот.