Цитаты из книги Мы

Идеал там, где уже ничего не случается.

Благодетель великий! Какой абсурд – хотеть боли. Кому же непонятно, что болевые – отрицательные слагаемые уменьшают ту сумму, которую мы называем счастьем. И следовательно… И вот – никаких «следовательно». Чисто. Голо.

Все мы (а может быть, и вы) ещё детьми, в школе, читали этот величайший из дошедших до нас памятников древней литературы - "Расписание железных дорог".

источник права - сила, право - функция от силы.

– А счастье… Что же? Ведь желания – мучительны, не так ли? И ясно: счастье – когда нет уже никаких желаний, нет ни одного… Какая ошибка, какой нелепый предрассудок, что мы до сих пор перед счастьем – ставили знак плюс, перед абсолютным счастьем – конечно, минус – божественный минус.

Потому что ведь только убитое и может воскреснуть.

я улыбался все шире, нелепей и чувствовал: от этой улыбки я голый, глупый…

— Послушайте, вы, ясно, хотите оригинальничать, но неужели вы…
— Ясно, – перебила I, – быть оригинальным – это значит как-то выделиться среди других. Следовательно, быть оригинальным – это нарушить равенство… И то, что на идиотском языке древних называлось «быть банальным», у нас значит: только исполнять свой долг. Потому что…
— Да, да, да! Именно. – Я не выдержал. – И вам нечего, нечего…

Нынче утром был я на эллинге, где строится "Интеграл", - и вдруг увидел станки: с закрытыми глазами, самозабвенно, кружились шары регуляторов; мотыли, сверкая, сгибались вправо и влево; гордо покачивал плечами балансир; в такт неслышной музыке приседало долото долбежного станка. Я вдруг увидел всю красоту этого грандиозного машинного балета, залитого легким голубым солнцем.

в 35‑м году – до основания Единого Государства – была изобретена наша теперешняя, нефтяная пища. Правда, выжило только 0,2 населения земного шара. Но зато, очищенное от тысячелетней грязи, каким сияющим стало лицо земли. И зато эти ноль целых и две десятых вкусили блаженство в чертогах Единого Государства.

Что со мной? Я потерял руль. Мотор гудит вовсю, аэро дрожит и мчится, но руля нет, и я не знаю, куда мчусь: вниз - и сейчас об земь, или вверх - и в солнце, в огонь...

Я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: её прошлое.

За эти дни и ночи я прожила десять или, может быть, двадцать лет. И будто комната у меня – не четырехугольная, а круглая, и без конца – кругом, кругом, и все одно и то же, и нигде никаких дверей.

Смех бывает разного цвета.

Но прежде оружия мы испытываем слово.

– Не надо! Не надо, – крикнул я.

…Так же, как заслониться руками и крикнуть это пуле: вы еще слышите свое смешное «не надо», а пуля – уже прожгла, уже вы корчитесь на полу.

Любовь и голод владеют миром.

Там, конечно, будет и она, увижу ее, но только издали. Издали – это будет больно, потому что мне надо, меня неудержимо тянет, чтобы – рядом с ней, чтобы – ее руки, ее плечо, ее волосы… Но я хочу даже этой боли – пусть.

...улыбаюсь - и никак не могу остановиться, и вот так вот понесу по улице эту улыбку - как фонарь, высоко над головой...

..."не омраченные безумием мыслей лица"