The Mill on the Floss

Я сделаю из Тома грамотея, пристрою его к делу, а там пусть сам свое гнездо вьет, а меня из моего не выталкивает. Хватит, что после моей смерти все ему достанется. Не по мне есть кашку, покуда зубы целы.

Просто нестерпимо было при таком подходящем расположении духа, в полной боевой готовности воспользоваться малейшим поводом для ссоры, не услышать от мистера Глегга ни единого слова. Эдак не к чему и придраться!

Мое проклятие в том, что я наделен способностью чувствовать прекрасное во всех его многообразных проявлениях, но обделен способностью творить. Я перепархиваю с предмета на предмет, а взлететь не в силах.

Противоречие между внутренним и внешним миром приводит к мучительному душевному разладу.

Жажда любви вступила в единоборство с гордостью и вскоре положила её на обе лопатки.

Мне всегда казалось, что человек, одаренный только в одной области, похож на почтового голубя — это своего рода умная глупость.

И эта жизнь, жизнь всего народа, держится только на пафосе — пафосе нужды, побуждающей его ко всей той деятельности, без которой нельзя сохранить хорошее общество и легкую иронию; и протекает эта жизнь—один тяжкий год за другим — в холоде, а не на мягких коврах, в семейных сварах, не приглушаемых длинными коридорами.

We could never have loved the earth so well if we had had no childhood in it,—if it were not the earth where the same flowers come up again every spring that we used to gather with our tiny fingers as we sat lisping to ourselves on the grass; the same hips and haws on the autumn’s hedgerows; the same redbreasts that we used to call “God’s birds,” because they did no harm to the precious crops. What novelty is worth that sweet monotony where everything is known, and loved because it is known?

...there is no feeling, perhaps, except the extremes of fear and grief, that does not find relief in music...

...the happiest women, like the happiest nations, have no history.

...but love gives insight, Maggie, and insight often gives foreboding.

The possession of a wife conspicuously one’s inferior in intellect is, like other high privileges, attended with a few inconveniences, and, among the rest, with the occasional necessity for using a little deception.

Once call the brain an intellectual stomach, and one’s ingenious conception of the classics and geometry as ploughs and harrows seems to settle nothing. But then it is open to some one else to follow great authorities, and call the mind a sheet of white paper or a mirror, in which case one’s knowledge of the digestive process becomes quite irrelevant.

We could never have loved the earth so well if we had had no childhood in it.

These bitter sorrows of childhood! when sorrow is all new and strange, when hope has not yet got wings to fly beyond the days and weeks, and the space from summer to summer seems measureless.

That’s what brings folks to the gallows,—knowin’ everything but what they’n got to get their bread by. An’ they’re mostly lies, I think, what’s printed i’ the books: them printed sheets are, anyhow, as the men cry i’ the streets.

Этот мир мне не по силам...