Комментарий к роману Владимира Набокова «Дар»

3–78
Крестословицы – калька с англ. crossword (кроссворд), вошедшая в обиход эмигрантской печати в середине 1920-х годов. Набоков утверждал впоследствии, что именно он придумал это новое слово. В письме от 3 февраля 1931 года он спрашивал Струве: «… знаете ли вы, что слово „крестословица“ придумал и пустил я, лет семь или больше тому назад, в Руле? Не самое игру, а русское названье?» (Набоков 2003: 143). Об этом же он заявил в открытом письме редактору нью-йоркской газеты «Новое русское слово», напечатанном в ней 11 ноября 1949 года: «Слово „крестословица“ выдумал я, когда снабжал первыми русскими головоломками такого рода берлинскую газету „Руль“» (Долинин 2008: 233; ср. также в «Других берегах»: «Однажды, в двадцатых годах, я составил для „Руля“ новинку – шараду, вроде тех, которые появлялись в лондонских газетах, – и тогда-то я и придумал новое слово „крестословица“, столь крепко вошедшее в обиход» – Набоков 1999–2000: V, 316). Как установил Р. М. Янгиров, впервые это слово было употреблено в подписанной псевдонимом «Bystander» заметке о повальном увлечении «крестословицами» в США, напечатанной 22 февраля 1925 года в «Нашем мире» – воскресном приложении к «Рулю» (Янгиров 1997: 438–439).
Если Набоков был автором или соавтором этой заметки, то его действительно следует считать изобретателем слова.

Параллельно с работой над билграфией Чернвшевского Набоков обдумывал образ главного героя романа, первым делом подбирая ему подходящее имя. В самом начале 1934 года он обратился к своему знакомому по берлинским литературным кружкам, гимназическому учителю русской литературы и истории Н.В.Яковлеву (который тогда жил в Риге), с просьбой отыскать старинную русскую фамилию, желательно угасшего боярского рода, которая состояла бы из трех слогов, имела амфибрахическое ударение и содержала шипящую согласную.

Когда в сознании писателя возникает план новой книги, – объясняет Набоков в эссе «Искусство литературы и здравый смысл», – «и прошлое, и настоящее, и будущее (ваша книга)» сливаются в моментальной вспышке и «время перестает существовать. Это сложное чувство, когда вся вселенная входит в тебя, а ты сам полностью растворяешься в окружающей вселенной. Стены темницы твоего „я“ неожиданно рассыпаются, и „не-я“ врывается извне, дабы спасти узника, и без того уже пляшущего на свободе» (цит. по: Набоков 1996а: 71). Даже тогда, когда писатель наконец принимается собственно за сочинение, «время и последовательность не существуют в голове автора, потому что ни временной, ни пространственный элемент не влияли на первоначально возникший образ». Таким образом, идеальный способ чтения текста – воспринять его как единое целое, как чисто пространственную форму, «без абсурдности „начал“ и „концов“» (Там же: 73).