Головокружения

Первая встреча с В.Г. Зебальдом оказалась на редкость удачной. «Головокружение» — поистине ошеломительное мыслепутешествие во времени и пространстве, текст, размывающий границы фикшна и нон-фикшна, погружающий в водоворот человеческой памяти — коллективной и индивидуальной.

Роман поделен на четыре части, каждую из которых можно воспринимать как сюжетно самостоятельное произведение. Однако если присмотреться каждую из четырёх частей объединяет некая система лейтмотивов и отсылок. Роман щедро иллюстрирован фотографиями и репродукциями, что позволяет создать чёткое ощущение достоверности описываемых событий. Наиболее увлекательной, на мой взгляд, получилась вторая часть — All’estero, что в переводе с итальянского означает «за границей».

В этой части рассказывается о двух путешествиях по Италии неназванного рассказчика, предположительно alter ego самого В.Г. Зебальда, предпринятых в 1980 и 1987 годах. Во время первого путешествия герой выезжает из Англии, где подобно Зебальду, преподает литературоведение в Университете Восточной Англии, в Вену, а затем в Венецию, Верону и снова в Англию. Второе путешествия героя захватит и другие итальянские города, в частности, Милан и Падую. Меланхолия и ощущение обреченности — главный лейтмотив, пожалуй, не только этой части, но и всего романа.

Преступно будет не упомянуть, как много в «Головокружениях» Франца Кафки. Одна из частей, третья, названная «Доктор К. едет в Риву, на воды» рассказывает о сложном периоде в жизни писателя. Хотя, если подумать, а был ли такой период, когда жизнь Кафки можно было бы назвать лёгкой? В уже упомянутой второй части романа есть занятный эпизод, когда в рейсовом автобусе рассказчик замечает подростков-близнецов необычайно похожих на Кафку в отрочестве.

«Головокружения» при всей неспешности и вязкости текста заставляют мозг работать со скоростью гугла, перерабатывая огромные пласты получаемой информации. Рассказчик у Зебальда самозабвенно и благоговейно созерцает внешний мир, пытаясь запомнить, сохранить в памяти, запечатлеть во всей полноте его детали и воссоздать видимый облик в описании, что невероятно мотивирует последовать тем же путем.

Случайная цитата:

Я одолел почти полпути, когда с невероятной навязчивостью меня захватила картина, будто со свистом разрезая серое пространство, летит стрела, которая вот-вот пробьёт мне левую лопатку и с особенным чавкающим звуком застрянет в сердце.

И теперь он обозревал равнину: видел отдельные мертвые деревья, рвущиеся кверху, и рассеянные повсюду, местами уже побелевшие, поблескивающие в утренней росе кости примерно шестнадцати тысяч человек и четырех тысяч лошадей, расставшихся здесь с жизнью. Несовпадение батальных картин, которые рисовались в его воображении, с представшими теперь перед ним доказательствами, что битва в действительности имела место, — несовпадение это пробуждало в нем прежде неведомое раздражающее ощущение, чем-то похожее на головокружение.

Зебальд в новопереведенной книге остается Зебальдом. Любители могут не страшиться - мы все получим то, что ожидаем. Еще один роман-путешествие с фирменными зебальдовскими приемами, черно-белыми фотографиями, поднимающимися внутри в процессе чтения чувствами грусти и смутной тревоги. Он написан раньше "Аустерлица" и "Кольц Сатурна". Хронологически - их предшественник. Я не полюбила эту книжку так крепко, как переведенные у нас сперва и уже упомянутые. И все равно она хорошая и надо читать.

В "Головокружениях" четыре части. Первая - краткая и совершенно неожиданная для меня биография Стендаля, с акцентами на непривычном. Вторая - эпизод из жизни Казановы. Третья - Кафка. Четвертая - кажется, вымышленный герой (не знаю, есть ли что-то автобиографическое), вернувшийся через много лет в родную деревеньку. Всё это через призму впечатлений автора как всегда.

У этого автора ранее я читал сборник эссе «Естественная история разрушения» (отзыв здесь) о союзнических бомбардировках немецких городов — полном уничтожении вместе с мирными жителями — и осмыслении той трагедии. А также знаменитый «Аустерлиц» (отзыв здесь) — почти автофикциональный роман, где беседы и прогулки автора с архитектором Жаком Аустерлицем превращаются в анализ человеческого бытия — через архитектуру. «Головокружение» — ещё один роман профессора литературы из Университета Восточной Англии, немца Винфрида Георга Зебальда, первая книга условной трилогии, в которую входит уже упомянутый «Аустерлиц». Рассказчик — альтер эго писателя — отправляется в путешествие по некоторым европейским городам, начиная с Вены, вплетая в путевые заметки биографии знаменитых писателей, а также свои личные воспоминания из прошлого.

«Воспоминания всплывали в некоем внешнем по отношению ко мне пространстве, и, достигнув определённого уровня, изливались непосредственно в меня, как вода через затвор плотины»

Первая часть книги посвящена изысканиям из биографии Анри Бейля (Стендаля), каким-то кажущимся незначительными эпизодам. Вот 17-летний юноша участвует в наполеоновском походе через Альпы. Через полтора года возвращается в те места, где он терпел лишения, где гибли люди, участвовавшие в сражении, — словно это было не с ним, в другой жизни (испытывает головокружение, давшее название книге). Мы узнаём о любовных связях и увлечениях, о заболевании сифилисом, с которым Стендаль прожил большую часть жизни, стал писателем и написал свои знаменитые романы. Такой пролог к путешествию задаёт особый тон прозе Зебальда — меланхолично-философский, когда жизнь и смерть осмысляются неразрывной частью всеобщей истории, несущей нас, словно песчинки, к неведомой нам цели.

«Мне казалось тогда, будто лишить себя жизни и вправду можно посредством одних только раздумий и размышлений»

В октябре 1980 года герой выезжает из Англии в Вену, путешествует по городкам и весям — передвигается то в поезде, то в автобусе. Из Австрии переезжает в Италию, где посещает Венецию и Верону, другие городки и веси. История личная переплетается с биографиями художников, музыкантов, писателей... Вспоминается эпизод из биографии Джакомо Казановы, суд и заключение в тюрьму в Венеции, — как раз когда рассказчик ходит по этим улицам и заходит под своды Дворца Дожей. Ведь там под самой крышей и держали Казанову, пока тот не сбежал.

Удивительным образом Зебальд трансформирует реальность, включая в неё всё, что видит, слышит, вспоминает. Во второй части он соединяет историю поездки осенью1980-го года с путешествием по этим же местам уже летом 1987-го. Читатель может запутаться, вступая в этот поток нарратива, где некими точками опоры становятся фрески в древних церквах, стены дворцов, площади, некие избранные эпизоды из биографий тех, кто здесь же проходил, ваял, слушал знаменитые оперные арии... Такая ненавязчивая автофикциональность придаёт особый шарм тексту, вовлекая в историю, у которой нет прошлого или будущего, а только вечное "здесь и сейчас".

«Чем больше картинок из прошлого складывается в голове, сказал я, тем менее вероятным мне представляется, что события из прошлого в действительности могли разворачиваться именно так, и тогда в этих событиях ничто уже не кажется мне нормальным, наоборот, многое представляется забавным или смешным, а то, что не смешно, вызывает ужас»

Третья часть посвящена "доктору К.", то есть Францу Кафке. Вице-секретарь Пражского общества страхования рабочих от несчастных случаев едет на конгресс по гигиене и неотложной помощи в Вену. Мы понимаем, что рассказчик тоже проделывает такой путь Вена — Триест — Венеция — Верона... Путь душевного страдания, переписок с возлюбленной, мук и неприятия происходящего. И окончание — в лечебнице в Риве.

Четвёртая часть — продолжение начатого во второй части личного путешествия по страницам памяти. Описана поездка в городок детства, затерявшийся в баварских Альпах, где автор не бывал тридцать лет. И это сравнение прошлого и настоящего постоянно вступает в диалог в тексте, образы из детства и знакомые лица выступают здесь и начинают рассказывать свои истории: крестьянки и врачи, сельский священник и пришлый охотник, дедушка и хозяйка местной галантереи — все они оживают и становятся частью личной биографии рассказчика...

Нравится мне всё написанное Зебальдом. Советую. Отличная рефлексивная и тонкая проза, где почти невидимы границы между наблюдателем и тем, что он наблюдает.