Ruth

Бальная зала оказалась даже более впечатляющей, чем она ожидала. Фигуры, изображённые на висевших по бокам широкой лестницы картинах, при тусклом свете свечей были похожи на призраков со странным застывшим выражением на лицах, которые светлыми пятнами выделялись на потемневших от времени выцветших холстах.
Только разложив в вестибюле принесённые с собой аксессуары и всё приготовив, молодые модистки рискнули наконец заглянуть в главную залу, где музыканты уже настраивали свои инструменты, а уборщицы (насколько же кричаще контрастировали их грязные мешковатые платья и беспрестанная болтовня, отдававшаяся гулким величественным эхом под высокими сводами, с окружающей обстановкой!) заканчивали протирать от пыли скамьи и стулья.
Когда Руфь со своими компаньонками вошла в залу, работницы удалились. В вестибюле все девушки щебетали весело и непринуждённо, но тут притихли, подавленные великолепием огромной старинной комнаты. Она была такой большой, что предметы в дальнем её конце казались размытыми, словно в лёгкой дымке. На стенах висели портреты знаменитостей графства в полный рост, причём в нарядах разных эпох, от времён Гольбейна до наших дней. Высокий потолок терялся в полумраке, поскольку лампы ещё не были полностью зажжены, а луна, заглядывавшая внутрь через удлиненное готическое окно с богатой росписью, казалось, тихо посмеивалась над потугами искусственного освещения конкурировать со светом этой маленькой небесной сферы.
Сверху доносились звуки оркестра, в последний момент повторявшего сложные отрывки мелодий, в которых не было уверенности. Затем музыканты закончили играть и заговорили между собой; звучало это довольно зловеще, как будто голоса переговаривающихся принадлежали гоблинам, которые прятались в темноте, куда не пробивался трепетный свет свечей, напоминавших Руфи загадочные блуждающие огни, зигзагами плавающие над болотами.
Внезапно всю залу залило ярким светом, но в освещённом виде она произвела на Руфь менее сильное впечатление, чем в царившем тут недавно таинственном полумраке.

Он ведь не просто потворствовал подкупу своим молчанием; теперь, когда возбуждение предвыборной гонки спало, он уже сожалел об этом. И не только из-за угрызений совести, хотя у него действительно было неспокойно на душе из-за смутного ощущения, что он поступает неправильно; в большей степени ему не давала покоя мысль, что в глазах определённого круга горожан его безупречная доселе репутация будет слегка подмочена. Он всегда был строгим блюстителем справедливости, сурово клеймившим разные неблаговидные приёмы, которые пускали в ход его политические противники на всех предыдущих выборах, и поэтому не мог рассчитывать, что проигравшая сторона обойдёт его критикой сейчас, когда по городу ходили упорные слухи, что руки у щепетильных во всём диссентеров не такие уж чистые. Прежде он гордился тем, что никто, будь то друг или недруг, не имел оснований сказать о нём дурного слова; теперь же он боялся, что его обвинят во взяточничестве и вызовут в комитет по организации выборов, чтобы он под присягой давал объяснения о своём участии в этом нечистоплотном деле.

Наконец она мне говорит: «Салли, как ты считаешь, Господь создал нас затем, чтобы мы думали только о себе и о том, как позаботиться о своих душах? Или же для того, чтобы мы помогали друг другу руками и сердцем, как Иисус помогал всем, кто просил у Него помощи?» Это озадачило меня, я промолчала, а она продолжила: «А ты знаешь, Салли, что в твоём катехизисе есть прекрасный ответ на этот вопрос?» Очень мне тогда понравилось, что она хоть и диссентер, а знает, что написано у нас в катехизисе. Не ожидала я такого, а она продолжает гнуть свою линию дальше: «Там сказано: «Выполнять свой долг на том месте, куда Господу было угодно поставить тебя». Вот тебя он поставил служанкой, что не менее почётно, чем быть королевой, если правильно на это посмотреть. Ты по-своему служишь другим людям помогаешь им, а королева - по-своему… Поскольку у нас в Англии саранчи нет - а если бы и была, не думаю, что Господин Турстан согласился бы её есть, - я сама приду на кухню приготовлю пудинг. Но я постараюсь сделать его хорошо. И не только, чтобы он понравился ребёнку, а потому что всё на свете можно сделать правильно, а можно - и не правильно. Правильно - значит так хорошо, как только ты можешь, как будто за тобой наблюдает сам Господь. А неправильно- это когда только о себе думаешь и в результате либо что-то пропускаешь, либо не доводишь дело до конца, либо слишком долго думаешь до выполнения работы и после неё».

В эти долгие часы духовного очищения её стали посещать сомнения относительно того, в какой степени его настоящий отец был тем самым человеком, которому бы она вверила своего ребёнка, если бы желала тому наилучшего выбора. Ей вспомнились и приобрели новое звучание презрительные и высокомерные речи мистера Беллингема, его рассуждения о корыстной природе мира - всего этого она раньше как-то не замечала. А ведь всё это говорило о низких стандартах этого человека, о неумном потакании своим слабостям, о том, как далёк он был от духовного и божественного. К таким заключениям её подтолкнуло новое для неё материнское чувство, ставившее благополучие ребёнка превыше всего; но даже теперь она ненавидела и упрекала себя за то, что анализировала поведение его отсутствовавшего отца и строго судила о нём.

После этих слов Руфь внезапно охватил страх. Она ведь уже согрешила и уже боготворит своего первенца - неужели теперь ей уготована Божья кара? Но в этот момент внутренний голос тихо прошептал ей, что Господь- тот самый «Отче наш», которому она молилась; Он как никто знает природу человеческую и понимает, насколько естественным был её первый порыв материнской любви. Поэтому, с благодарностью восприняв предостережение, она быстро уняла приступ страха, вызванный всплеском чувств, которые вырвались сами собой.

- Ох, Фейт, Фейт! Я убедительно прошу тебя не говорить в таком тоне о невинном младенце, который может быть посланцем Божьим, призванным вернуть его мать к Нему. Подумай о том, что она сказала в первую очередь: это был искренний порыв, крик души! Разве не говорит это о том, что она вновь обратилась к Господу, когда пообещала Ему «теперь поступать правильно»? Это слова уже другого человека! Если до сих пор жизнь её была эгоистичной и бездумной, то теперь появляется инструмент, способный заставить её забыть о себе и думать о ком-то ещё. Нужно научить почитать её своё дитя - если этого не сделают люди, это сделает Господь. И такое почитание станет для неё очищением, оно искупит её грех.