The Kill

Рене раздражала эта порядочность.

Этот красивый юноша (...) оказался в руках Рене орудием того разврата, который в определенную эпоху упадка истощает плоть и разрушает умственные способности прогнившей нации.

. В обезумевшем мирке, где они жили, их грех взошел на тучной почве, унавоженной ядовитыми соками; он развивался, приобретал необычайную изощренность в этой растленной среде.

Он был не из тех людей, которые исповедуются из любви к правде.

Повседневная жизнь Саккара обратилась в вечную необходимость ловко выходить из положения.

Он так метался, казался таким растерянным, что его знакомые говорили о нем: «Черт его знает, этого Саккара! Он слишком много наживает, он кончит сумасшествием!»

В этих княжеских апартаментах (...) проносилась вся эпоха с ее безумным, тупым смехом, с ее вечным голодом и вечной жаждой.

В бурном водовороте этого богатства, бурлившем как река в весеннее половодье, приданое Рене завертелось, унеслось, утонуло.

И в лихорадочном сне еще больше, чем в захватывающей дух дневной суете, ощущалось сумасбродство, обуявшее Париж, золоченый, чувственный кошмар города, обезумевшего от своего золота и своей плоти.

Саккар не мог держать вблизи себя ни одной вещи, ни одного человека, чтобы не продать или не извлечь из них какой-нибудь выгоды.

Отец, мачеха, пасынок действовали, говорили, распоясывались, точно каждый из них жил один, холостяком.

Но самым характерным у Максима были его глаза — два голубых стеклышка, светлых и прозрачных, — настоящие зеркала для кокеток, за которыми не могла скрыться абсолютная пустота его головы.

(Максим) странное двуполое существо, появившееся в свой час в разлагающемся обществе.

Он часто говорил себе: «Будь я женщиной, я, быть может, продавал бы себя, но никогда не выдавал бы товара, слишком это глупо».

Он так очевидно был создан для того, чтобы извлекать деньги из всего, — будь то женщины или дети, камни мостовой, мешки с известкой или человеческая совесть, — что Рене не могла упрекнуть его за сделку, на которой зиждился их брак.

Мозг его кипел. Он был способен, не шутя, внести предложение накрыть Париж необъятным стеклянным колпаком и обратить его в оранжерею, чтобы выращивать там ананасы и сахарный тростник.

Игра велась свирепая. (...). Ему казалось, что вокруг него разливается море червонцев, превращается в океан, заполняет беспредельный горизонт шумом своих волн, своеобразной музыкой металла, приятно ласкавшей его сердце, и он отважно пускался вплавь.

Аристид Саккар нашел, наконец, свое призвание. В нем открылся великий спекулянт, ворочающий миллионами.

Максим обожал эту жизнь в атмосфере женских нарядов и пудры. В его удлиненных пальцах, безбородом лице, в белой полной шее оставалось нечто девичье.

Но следы его (Максима) детской распущенности, изнеженность всего его существа, те минуты, в которые он воображал себя девочкой, на всю жизнь подорвали в нем мужественность.