Ты была со мной на одной стадии развития-скажем, куколки или личинки. Но ты ее переросла. Сделалась другой. Как бабочка. Да: она прорвала прозрачную оболочку, бывшую той девушкой, которую он знал и осязал; а он...эту оболочку сохранил, больше ничего ему не оставалось, и еще более ценной делали эту оболочку ее ужасная хрупкость и абсолютная брошенность, в ней воплощенная. Она же тем временем (он не видел и не знал, а только догадывался) вырастила крылья и улетела: не только пребывала где-то еще, но стала чем-то еще

...В ходе беседы они просто взглянули друг на друга - и в душе Смоки как будто гром грянул. Его вдруг осенило понимание того, что произошло: не только он сам влюбился в Элис, причем с первого взгляда, но и Элис - тоже с первого взгляда - влюбилась в него, и два этих обстоятельства избавили его от безличности. Не загнали недуг внутрь...но устранили его напрочь. Вот в чем была суть нового чувства. Как будто Элис размешала Смоки с кукурузным крахмалом, и он начал загустевать...Сердце Смоки отчаянно забухало от страха и ликования, вся кровь бросилась в голову и застучала в ней от неистовой уверенности в неизбежном. Он поцеловал ее. Губы девушки шевельнулись в ответ, словно и она прониклась сознанием неминуемости происходившего; длинные руки обняли его за плечи, и зарывшись лицом в ее волосы, Смоки почувствовал себя так, будто в скромный кладезь его мудрости добавилось сокровище, не имеющее цены

Когда тени под луной мягко переместились с одного конца Эджвуда на другой, Дейли Элис приснилось, что она стоит на лугу, усыпанном цветами, словно звездами, а на холме высится дуб, в обнимку с терновником. Их ветки переплелись тесно, будто пальцы.

А в отдаленной спальне за холлом Софи приснилось, что в ее локте со скрипом отворилась крошечная дверца, сквозь которую дул ветер, проникая глубоко глубоко, до самого сердца.

Доктору Дринкуотеру приснилось, что он сидит за своей пишущей машинкой и выстукивает следующее: «Есть на свете одно старое престарое насекомое, которое живет в земляной норе. Июньским днем это насекомое надевает летнюю соломенную шляпу, с помощью трех из шести своих рук захватывает с собой трубку, посох и лампу, и вслед за червяком, по корням, добирается до лестницы, которая ведет к дверце, открытой в простор голубого лета». Написанное показалось доктору чрезвычайно важным, но, пробудившись, он, несмотря на все старания, не смог вспомнить ни единого слова. Ма, спавшей бок о бок с ним, снилось, что супруг находится не у себя в кабинете, а с ней на кухне, а она без конца вынимает из духовки противень за противнем, на которых лежат круглые коричневые булочки. На его вопрос, что это такое, она ответила: «Годы»

– Это не может длиться вечно. Не может.
– Может, – сказал Дедушка Форель. – И будет.
– Нет. Нет, временами думаешь: этому не будет конца. Но конец приходит. Думаешь – Любовь. Такая цельная, такая вечная. Большая и… отдельная от тебя. У нее собственный вес. Понимаете, о чем я?
– Да.
– Но это неправда. Такая же фантазия. Не пойду я у нее на поводу. Она рассосется постепенно, сама по себе. А когда совсем исчезнет, ты и не вспомнишь, какой она была. – Это он узнал в маленьком парке. Что возможно и даже разумно выбросить разбитое сердце, точно разбитую чашку; какой в ней прок? – Любовь – это твое личное. То есть моя любовь не имеет никакого отношения к ней – такой, какая она на самом деле. Любовь – это то, что чувствую я. И она вроде как нас соединяет. Но это неправда. Это миф, моя выдумка; миф о нас двоих. Любовь – это миф.
– Любовь – это миф, – повторил Дедушка Форель. – Как лето.
– Что?
– Когда на дворе зима, тогда лето – миф. Молва, слухи. Которым нельзя верить. Дошло? Любовь это миф. Лето – тоже.
Оберон поднял глаза и посмотрел на кривые деревья вокруг звонкого пруда. Из тысяч почек проклюнулись листья. Оберон понял, что ему было сказано: Искусство Памяти ничем не помогло ему в маленьком парке, совсем ничем; на нем висел тот же груз: вечный. Не может быть. Неужели он действительно обречен любить ее всегда, вечно жить в ее доме, откуда нельзя выбраться?
– А когда на дворе лето, – проговорил Оберон, – тогда мифом становится зима.

... Смоки как-то мне рассказывал об одном месте в Индии или Китае, где в старину существовал обычай: когда кого-то приговаривали к смерти, ему давали лекарство вроде снотворного, но на самом деле это был яд, только медленного действия. Вначале человек погружается в сон, глубокий-преглубокий, и видит очень яркие сны. Он спит долго-долго, забывает даже, что спит. Спит день за днем. Ему снится, будто он путешествует или что-нибудь вроде того. А потом, через некоторое время (яд такой мягкий и сон такой крепкий, что приговоренный сам не замечает когда), он умирает. Но не знает об этом. Может, сон меняется, но приговоренный не знает даже, что это сон. Он просто идет вперед. Думает, это другая страна.
— Просто мороз по коже, — отозвалась Софи.
— Судя по словам Смоки, ему эта история не кажется страшной.

Предположим, ты рыба

Поток, который впадал в озеро, довольно долго бежал по каменистому руслу, как по ступенькам лестницы, вытекая из обширного бассейна, образованного высоким водопадом в глубине леса.
Копья лунного света пронзали шелковистую поверхность озера и разбивались на сотни искорок, тонувших в его глубине. Звезды отражались в нем, приподнимались и падали вместе с беспрестанно набегавшими кругами и пенистыми брызгами. Именно так представлялось бы все это тому, кто стоял бы на берегу озера. Огромной белой форели, дремавшей в воде, все представлялось иначе. Дремавшей? Да, рыбы спят, хотя и не плачут; сильнейшее испытываемое ими чувство – паника; самое печальное – горькое сожаление. Они спят с широко открытыми глазами, и их сны отражаются на зеленовато черной толще воды. Дедушке Форели казалось, что бегущая вода и знакомый антураж то распахиваются перед ним, то закрываются ставнями по мере того, как сон приходил и уходил от него; когда ставни закрывались, он видел картину подводного мира. В рыбьих снах обычно содержится та же самая вода, которая их окружает, когда они бодрствуют, но у Дедушки Форели все было по другому. Снилось ему нечто совершенно непохожее на ручьи с форелями, однако водяная обитель с таким неизменным постоянством напоминала о себе его лишенным век глазам, что само его существование на свете сделалось предположительным. Одно сонное предположение вытеснялось другим с каждым шевелением его жабр.
Предположим, ты рыба. Лучшего места для жизни не сыщешь. Льющиеся потоки непрерывно обновляют воду, так что дышать в ней – одно удовольствие. Кто дышит не водой, а, предположим, воздухом, тому так же свободно дышится на высокогорных альпийских лугах, где ветер постоянно омывает легкие свежестью. Замечательно, что о нем так позаботились, если, предположим, они действительно думают о чьем либо счастье и комфорте. Здесь нет хищников и почти нет конкурентов, потому что (хотя откуда, предположительно, рыбам об этом знать?) выше находится усеянное камнями мелководье и никто из достигших такой же величины, что и Дедушка Форель, не может появиться в этом озере и оспорить его право на насекомых, которые падают с нависавших над водой густо переплетенных ветвей. В самом деле, все основательно продумано, если только предположить, что кто то об этом вообще думал.