Исход

«Исход» Иванова — сдержанное, местами почти даже конспективное, но от этого не становящееся менее трагичным повествование об одном из финальных аккордов Гражданской войны — отступлении, паническом бегстве Белой Армии через Сибирь к Дальнему Востоку. Но «Исход» не о белых и не о красных: «красные» для Иванова — враг почти невидимый, далекий, не вызывающий ненависти или презрения, «белые» же — вынужденные попутчики. «Исход» — повествование о хаосе, страхе, панике, потере человеческого облика и о...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,0

14 оценок

5
43%
4
36%
3
14%
2
0%
1
7%

Ваша оценка

Прочитали 16Хотят прочитать 31

Рецензии

izdatelstvo_chashcha
29 апреля 2019
Константин Львов: Римлянин эпохи апостата. Машина времени В. Иванова
"Число мертвецов в вагонах росло. Проходя по невероятно загаженным путям, мы постоянно видели торчащие с площадок, из дверей вагонов белые, как бумага, ноги покойников. Обувь, конечно, уносили живые. Потом покойниками стали загружать железнодорожные платформы, набивали ими целые вагоны. На какой-то станции я видел, как с одной такой платформы выгружали в дровни мерзлые трупы. От ударов о дровни отлетали пальцы, кисти рук покойников и оставались лежать между рельс".
Такое суровое свидетельство оставил Всеволод Никанорович Иванов – участник и, в определенном смысле, летописец русской революции и гражданской войны. Родилcя он в 1888 г. в Волковыске (Гродненская губерния) в семье учителя рисования, проклюнулся в университетах Петербурга, Гейдельберга и Фрайбурга (1906–1912), заматерел в Сибири и дал урожай на Дальнем Востоке.
Революцию он встретил в армии. Иванов был офицером штаба 3-го корпуса, с которым Крымов неудачно пытался свергнуть Керенского в августе, а чуть позже, в октябре, Краснов – уже с Керенским и тоже безуспешно – пробовал прогнать большевиков: "Ночью казаки, напоив матросов и красноармейцев, выбрались из Гатчины и ушли в Лугу".
Иванов ускользнул от советской власти в 1922 г., а в 1945 г. вернулся в Хабаровск, где благополучно прожил до самой смерти в 1971 г.
Иванов был по образованию историком и в 1918 г. уехал в Пермь работать ассистентом Л. Успенского в отделении Петроградского университета. Осенью его призвали в армию Колчака, почти сразу он стал редактировать газету штаба генерала Пепеляева "Сибирские стрелки" и, в общем, нашел свое призвание. Иванов работал в Русском бюро печати (Омск) и корреспондентском пункте ТАСС (Шанхай), редактировал "Нашу газету" (Омск), "Вечернюю газету" (Владивосток), "Гун-бао" (Харбин), "Шанхай геральд" (советская газета на английском и русском языках), вел передачи на радио "Голос Советского Союза" (с 1941 г. в Шанхае). Иванов публиковал очерки о крахе белого движения, сонеты в стиле Эредиа и поэмы о русских беженцах, сочинил биографии Ленина (ее выругал в "Правде" Мих. Кольцов) и Рериха (заочным соавтором второго издания был Э. Голлербах), историософские монографии в эмиграции и исторические романы в СССР. Иванов ускользнул от советской власти в 1922 г., а в 1945 г. вернулся в Хабаровск, где благополучно прожил до самой смерти в 1971 г., – родина была притягательным магнитом для убежденного евразийца: "Россия – океан земель, размахнувшийся на одну шестую часть света и держащий в касаниях своих раскрытых крыльев Запад и Восток".
Иванов делал разыскания о расстреле царской семьи: "Троих собак удавили… Как вывезли трупы, шел за нами какой-то толстый человек в рабочем костюме. Верховой его бебутом по горлу – рраз!"
Всеволод Иванов был огромным человеком с простым русским лицом и придерживался – с оглядкой на Метерлинка – пчелиной соборности: "Партия дает в улей рамку и воск, делают же соты и заполняют их медом самостоятельные пчелы".
Впрочем, известный критик Адамович невысоко ставил воззрения харбинского богатыря: "Нет сейчас усовершенствованных, в смысле национальных, Герценов, нет православных Писаревых, нет монархических Катковых, нет церковных Добролюбовых, нет плачущих гражданскими слезами Некрасовых, нет поэтов крестьянства Столыпина, нет поэтов фабрик Морозовых и Прохоровых. А главное, нет пророка стиля Достоевского".
Но нынче речь пойдет о мемуарах Иванова, посвященных разгрому Белого движения в Сибири. Опубликовал он их в Харбине в 1921 г., позже редактировал в Советском Союзе, работая над многотомными воспоминаниями.
На склоне, среди сосенок, на чистейшем снегу лежали трупы восьми зарубленных
Русская революция для Иванова – это заминированные железнодорожные мосты, повальное пьянство, ловля рыбки в мутной воде бочаг всякими ловкачами, конечно, жестокость и кровь: "На склоне, среди сосенок, на чистейшем снегу лежали трупы восьми зарубленных. Один еще, должно быть, дышал, на его рассеченном горле вскипали кровавые пузыри, лопались и осыпали красными брызгами снег".
Революция означала чехарду власти, когда "семьи начинали пульку при старом правительстве и доигрывали при новом". Важно свидетельство Иванова о причине антагонизма омского правительства Колчака и социалистов Иркутска: Омск выпустил антисемитские афиши "Ленин и Троцкий", а интернационалисты-социалисты их совсем не одобрили.
Если бы Плутарх сочинял сравнительные жизнеописания и в наши дни, в пару с Ивановым он мог бы взять Арсения Несмелова (Митропольского). Несмелов тоже был русским офицером, журналистом, поэтом, прошел Сибирь и Дальний Восток, жил в Китае, одобрял – для разнообразия – фашизм, в 1945 г. также вернулся в СССР, но в арестантском вагоне – и умер. Так вот, Несмелов в неизданном при жизни биографическом очерке сделал язвительный набросок "четырех властей" антибольшевизма: "Чтобы понять нашу веселость, надо вспомнить, что трагедия борьбы белых с большевиками в то время на Востоке уже выродилась в комедию. Не опереточными ли правительствами называли всех этих Медведевых, Меркуловых, Дитерихсов с их воеводствами, приходами и прочим? Разве не комичны были наши парламенты и нарсобы, где меркуловский премьер-министр, волжский адвокат Василий Иванов, бия себя в грудь, клялся кого-то сокрушить, а редактор меркуловского официоза, огромный, жирный, тоже Иванов (Всеволод) с мест для публики, правда, пьяный, кричал левому депутату: "Я тебе, сукин сын, всю морду раскровяню".
Дипломированный историк Иванов словно оказался в машине времени, которая перенесла его в эпоху упадка и гибели Рима и пришествия кочевников: "Мы подковали коней и вернулись на кладбище. Я попал к ужину: наши зарезали молодого жеребенка, сварили его с овсом в котле. Эту татарскую похлебку и ели мы в церковке, освещенной несколькими свечами у икон. Мы опускались событиями прямо в омут нашей древней истории".
"Беженская поэма" Иванова наполнена картинами канувшей в Лету империи:
Над Выборгской повисла сажа
Из многих тысяч черных труб –
О, как люблю я Эрмитажа
Гранитный и роскошный труп!
Иванов ощущал себя человеком, попавшим в водоворот великого переселения варваров, – или перекати-полем сибирских степей – этими живыми клубками растений, прыгавшими, словно живые мячики, и гоняющимися друг за другом, как хищные птицы. Правительства, дипмиссии и редакции жили в поездах, армии – на лошадях, деревни – на телегах. Иванов знал, что его поезд вот-вот сойдет с рельсов: "Машинист был пьян, помощник выпивши, и оба в шутку пугали друг друга, открывая то и дело регулятор и отталкивая друг друга с хохотом при попытках убавить ход".
Главное же наблюдение Иванова – почти медицинское описание болезни и смерти Белого дела в Сибири
Странствие Иванова шло по маршруту Пермь – Омск – Новониколаевск – Томск – Красноярск – Иркутск – Байкал – Чита. Путешествие его становится фантасмагорией; Иванов с семьей получают ордер на комнату в "Заведении Телье", где веселые девушки лепят пельмени; он встречает полузамерзшего биографа "алкоголика, бабника и наркомана" Колчака. Это Сергей Ауслендер – племянник М. Кузмина и сочинитель литературного брикабрака. Главное же наблюдение Иванова – почти медицинское описание болезни и смерти Белого дела в Сибири. В Омске армия бросила на складах обмундирование и другое снаряжение, чем обрекла себя на походные лишения. В Красноярске генералы Зинкевич и Каппель повернули "белое" оружие друг против друга, и "об эту скалу расшиблась армия". У поверженного воинства была просто катастрофическая ситуация с командирами: в Голопупове остатки соединений полковника Герасимова, адмирала Старка, полковника Толкачева, генерала Миловича и полковника Колесникова выбрали начальником старшину (!) Энборисова.
В конце пути несчастливцев поджидала гибельная вода: "Долог был путь по Ангаре, под правым ее берегом, среди черных, курящихся под месяцем полыней. Их было очень много, этих окошек во льду. Из-под льда кое-где торчали конские головы, словно шахматные фигуры".
Возможно, Плутарх вместе с Ивановым написал бы про Георгия Маслова (1895–1920). Это был петербургский мальчик-студент, поэт и пушкинист, влюбленный в Аврору Шернваль и женатый на Елене Тагер. И он сражался в армии Колчака, печатался в местных газетах, но в Красноярске умер от тифа 15 марта 1920 г., оставив поэтичные описания гибели белой армии:
Тянутся лентой деревья,
Морем уходят снега.
Грустные наши кочевья
Кончат винтовки врага,
Или сыпные бациллы,
Или надтреснутый лед…
Вьюга зароет могилы
И панихиды споет.
Будет напев ее нежен,
Мягкой – сугробная грудь.
Слишком уж был безнадежен
Тысячеверстный наш путь.
Именно во время своего "исхода" он обрел родину
Итак, Белое дело погибло, русская колония в Китае рассеялась, но почему вернулся в СССР Иванов, очевидно, не питавший иллюзий относительно советской власти? Думаю, что именно во время своего "исхода" он обрел родину. Называлась она не Россией, не Советами, а Сибирью: "В сплошной тайге, сюземах, заваленных снегом, где обитали только медведи, рыси и козы, перед нами вдруг оказались обустроенные тракты, мосты над реками и оврагами. Мы находили в новопостроенных селениях светлые здания школ, кокетливые деревянные церкви". Иванов симпатизировал скромным сибирским крестоносцам – дружинам св. Креста и Зеленого знамени (вторые – это мусульмане-беженцы). Он одобрял сибирских "кооператоров": "У нас и в старое-то время полиция по струнке ходила, безобразиев не делала. Так почему же нам было сносить своевольство после революции? Жили мы на заводе тихо, мирно, у каждого свое хозяйство – коровы, куры, земля. А тут наехали литерщики, ни кола ни двора, отваляли кое-как свое на заводе, да и за поученье: и то не так, и это не этак!"
Именно в Сибири Иванов почувствовал себя дома – вдали от дома: "Гриша уснул в бельевой корзине, приспособленной под кроватку, в обнимку с плюшевым медведем, которого я привез из Москвы; тихонько шипел керосин в лампе, а издали, приближаясь, глухо били пушки".
Читать далее
6 понравилось
0
462
izdatelstvo_chashcha
26 сентября 2019
Евгений Коган: Его история, вместе с историей страны, снежным комом катится к известному финалу
Вот мне интересно, знали ли читатели многочисленных книг Всеволода Н. Иванова, изданных в пятидесятые-семидесятые, кого из себя представлял автор этих самых многочисленных книг. Скорее всего, не знали – вернувшийся в феврале 1945 года в СССР Иванов дожил до 1971 года, что почти наверняка обозначает его скрытность. Вероятно, несколько лет до возвращения он был советским шпионом; советский писатель Ткаченко, друживший с Ивановым с пятидесятые, вспоминал: «Мне объяснил так: мол, заработал прощение, лояльно относился к СССР, поняв, что большевики пришли надолго, а он, как истинно русский, не мог прижиться на чужбине», – то есть, вел себя совершенно логично, не зря же был близок к Устрялову, придумавшему национал-большевизм (правда, расстрелянному в 1937, – Иванов вернулся позже и, возможно, его спасло в том числе и это); дружил с Юлианом Семеновым и, вероятно, был одним из прототипов Штирлица. Интересно другое – после Февральской революции Иванов стал членом полкового комитета, служил в Перми, преподавал на кафедре философии и права Пермского отделения Петербургского университета, под руководством уже упомянутого Устрялова занимал должность вице-директора Русского бюро печати – и был свидетелем падения белого Омска, разгрома Колчака, отступал с ними. Атаман Семенов, белочехи, бой под станицей Зима, Иркутск, Томск – Всеволод Н. Иванов был непосредственным участником этой трагической чехарды, о которой вряд ли распространялся после возвращения в СССР – хотя до того активно печатался в «либеральной» прессе. Его только что вышедший в крошечном издательстве «Ча-Ща» небольшой «Исход» – как раз об этом.
Если искать какие-то литературные аналогии, то «Исход» близок к «Сентиментальному путешествию» Виктора Шкловского, и это понятно – Иванов, как и Шкловский, не пишет о героике Гражданской войны, в его книге нет никакой романтики революции, как, в общем-то, (почти) нет и трагедии братоубийственной войны в ее – трагедии – высоком смысле. Здесь есть другая трагедия – скрытая за той самой чехардой, за путаницей, за прорывающимся сквозь страшную войну бытом: «Сибирская армия вступила в Пермь спустя считанные дни после моего возвращения из Москвы. Помню, в тот вечер Гриша уснул в бельевой корзине, приспособленной под кроватку, в обнимку с плюшевым медведем, которого я привез из Москвы; тихонько шипел керосин в лампе, а издали, приближаясь, глухо били пушки…» О какой героике, о какой высокой трагедии может идти речь, когда тут – плюшевый мишка, шипящий керосин и корзина, приспособленная под детскую кроватку? Когда к Иванову приезжает жена, он так и пишет – он пытается Родину спасти, а тут жена с ребенком, быт лезет из всех щелей. Получив ордер на комнату, они грузят на телегу нехитрый скарб и сообщают извозчику адрес, на что тот недоуменно пожимает плечами, – оказывается, их определили на проживание в… борделе. Не до трагедий, быть бы живу!
Ощущение ужаса накатывает потом, едва ли не на последних страницах (книжка маленькая, читается на одном дыхании, так что осознание приходит быстро). Назвав свою книгу «Исход», Иванов как будто играет на нарочитом противоречии – исход евреев из Египта был путем к свободе, здесь же исход – это путь в никуда, в бездну, в неизвестность. На протяжении чуть более ста страниц Всеволод Н. Иванов накручивает факты, от важных исторических разговоров и событий до бытовых мелочей и каких-то, порой даже смешных, подробностей, и его история, вместе с историей страны, снежным комом катится к известному финалу. И вот тогда-то и накрывает.
«Снег слепил глаза, ноги тонули в сугробах, лежавших горками поперек улиц. И вдруг среди воя, свиста, шума издалека тихо, но гулко, как вдох, донесся пушечный выстрел.
Вот он, первый вестник наступающей силы – неведомой, грозной, жуткой, яростной, как этот снежный ветер в пригнувшемся к земле, опустевшем городе.
Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер.
На ногах не стоит человек… -
Всплыло в памяти начало блоковских “Двенадцати”.
Я вспомнил, как в Перми в такую же вьюжную пору увидел на улице красный плакат с надписью: “Октябрь – осень буржуазии, весна пролетариата!” И правда, главные успехи революции выпадали как-то всегда на осень…»
Поразительная книга, короче говоря, не пропустите!
Читать далее
3 понравилось
0
759